Все мы хотим попасть в целевую аудиторию. Раньше хотели в рай, потом в США или в Израиль, теперь в целевую аудиторию. Журналисты и рекламисты, ритейлеры и риэлтеры, -- все ломятся туда же.
Когда я слышу про «целевую аудиторию»… нет, я не хватаюсь за пистолет. Я вспоминаю две поучительные истории про то, как непросто попасть в целевую аудиторию, и какое из-за этого бывает попадалово.
История первая. Однажды крупное издательство деловой периодики задумало расширить присутствие на рынке и выйти в нишу «желтой прессы». Выпустили бульварную газетку. Но ничего из этой затеи не вышло. Выглядела она так, словно ученые-экономисты объективно излагают информацию о слухах, сплетнях и голых жопах, при этом ужасаясь собственной смелости и распущенности. Газетка повыходила год-полтора, после чего ее прикрыли. На редколлегии, где было объявлено о закрытии, глава издательства сказал золотые слова: «Как выяснилось, мы не умеем делать желтую прессу. Во-первых, мы не знаем эту аудиторию. Во-вторых, не умеем разговаривать с ней на ее языке».
Другими словами, оказалось, что делать «второсортный продукт» и сочинять всякий трэш – такой же специфический навык, как и писать деловые новости и аналитику.
Другая забавная история -- из личной, извините, практики. Лет 25 назад, обучаясь на первом курсе журфака, мне понадобилось срочно сдать какой-то зачет. За протекцией я обратился на спорткафедру. Меня проинструктировали: придешь тогда-то в такую-то аудиторию, спросишь такую-то ассистентку (или доцентку), она у тебя примет зачет.
В назначенное время явился в указанный кабинет. Никого нет. Но я стою жду.
Далее пошел театр абсурда. Ко входу в аудиторию вдруг в массовом порядке стали прибывать какие-то люди, причем не только студенческого вида. Некоторые выглядели весьма богемно. Другие, напротив, в строгих костюмах, как одеваются профессора. Но главное, их количество росло в геометрической прогрессии, так что я вскоре оказался зажат в толпе. Помню, еще подумал: «Эге, неплохо у них процесс поставлен с зачетами – прямо конвейер какой-то».
Конечно, у меня зародились определенные сомнения. Всю эту разношерстную публику объединяла одна необычная черта – какая-то просветленность во взоре, печать умиления и благодати. Такими бывают сектанты, братья и сестры по вере. На экзамен с такими лицами не приходят, это я знал точно. Но пока я пытался выяснить, что происходит, в толпу проникла милая дама, схватила меня под локоть и с лучезарной улыбкой увлекла в аудиторию со словами: «Хорошо, что вы пришли!». Я решил, что это и есть таинственная незнакомка, которая примет у меня зачет. Это была роковая ошибка.
Аудитория, в которую я попал, оказалась очень тесным помещением. Посередине стоял длинный стол с бутылками минералки. К нему впритык были приставлены стулья. Вдобавок меня усадили посреди стола, причем с дальней стороны от входа. Сзади я упирался в стеклянный шкаф с учебными материалами, по бокам был заперт соседями. Сели как сельди в бочке, или как в солдатской столовой на приеме пищи.
Мои подозрения росли, пока я смотрел, как деловито-возбужденно рассаживается народ, раскладывая печатные материалы. И окончательно окрепли, когда услышал слова той лучезарной дамы, севшей во главе стола: «Друзья, я рада открыть нашу конференцию, посвященную творчеству великого русского поэта-символиста Валерия Яковлевича Брюсова!». И раздались бурные аплодисменты.
Тут я попытался встать и выйти. Не удалось – я был грудью прижат к столу, и упал на место. Повторил второй и третий раз – с тем же успехом. Мои эскапады привлекли внимание председательствующей: «Вы будет выступать первым?» -- спросила она. Я яростно замотал головой и вновь попытался встать.
«Вы можете прочитать свой доклад сидя», -- сказала она, все так же источая благолепие. Это было уже просто невыносимо. В свои 18 лет я был юношей закомплексованным и не умел с юмором относиться к двусмысленным ситуациям. Когда я стеснялся, то я злился, потому что от конфуза краснел, а мне это не шло. Я покрывался яркими багровыми пятнами, и вид у меня становился очень необычный – растерянно-свирепый.
Глава стола почувствовала мое смущение и подлила масла в огонь: «Не стесняйтесь, пожалуйста, мы все с нетерпением ждем вашего выступления!». И все умильно закивали, призывая не стесняться. Я тут же всех возненавидел. Но поскольку на меня продолжали пялиться, то я сменил тактику: скривился в улыбке и помахал рукой -- мол, все в порядке, работайте в порядке ведения собрания. А сам стал обдумывать способы испариться.
Мое смущение было оправдано. Во-первых, я оказался здесь по весьма деликатному поводу – для получения договорного зачета. Во-вторых, мне абсолютно, ну то есть решительно нечего было сообщить собравшимся по означенной теме, и это было написано на моем лице. Мое присутствие здесь было столь же уместно, как если бы раввин ненароком оказался посреди нацистского шабаша. Или как если бы слет ДПНИ вдруг открыл таджикский гастарбайтер. В общем, нужно было срочно линять оттуда, но сделать это максимально тихо и незаметно. В это время уже кто-то начал выступать, и все вместе это выглядело примерно так.
«В творчестве Валерия Брюсова, -- произносил докладчик, -- как в капле воды выпукло отразились…» -- Бац! (это громыхнул мой стул) Дзыннь! (это звякнул стеклянный шкаф). Все оборачиваются ко мне. Я опускаю багровое лицо под стол.
После короткой паузы: «В его стихах красной нитью проходит мысль о том, что…» -- Бабах! Тарарах! Дзыннь! (очередная неудачная попытка). И мой свистящий шепот: «Вы можете подвинуть свой стул?». Все оборачиваются ко мне. Я делаю вид, что меня нет.
Косой взгляд докладчика, и опять: «Творчество Валерия Яковлевича останется нетленным мировым наследием не только в наших сердцах, но и …» -- Трах-тарарах! Тут раздается совсем страшный грохот – это я решительно встал вместе со столом и не глядя на приличия пошел прямо ногам и телам любителей символизма.
Тут глава этой брюсовской сходки тревожно восклицает: «Молодой человек, вы хотите что-то возразить?». «Нет! – крикнул я в ответ. – Я хочу уйти!». И выбежал наконец из аудитории красный как рак.
И вот через сколько-то дней, когда я уже получил свой зачет, сталкиваюсь я на лестнице с этой лучезарной брюсофилкой. И она останавливает меня и так любезно вопрошает: чем, собственно, был вызван мой демарш на конференции. Тут уже, в спокойной обстановке, я признался, что просто ошибся дверью. Она облегченно вздохнула: только-то и всего? И рассказала, что вся аудитория была очень, очень сильно расстроена. Потому что все решили, что мне крайне, просто до отвращения было неприятно все, что там происходило. И ломали голову, чем же они меня так довели. Решили, что я брюсофоб.
С этой дамой мы расстались хорошо. Но вот некоторые студенты с тех пор еще долго косились на меня настороженно. Ну, а я, со своей стороны, до сих пор настороженно отношусь к Брюсову. Ничего личного, но, как говорится, осадочек остался.
А все почему, спрашивается? Да просто не попал в свою целевую аудиторию.