Тебе задают только один вопрос. Перед тем как ты получаешь диплом журналиста, тебе предлагают такое задание: представь, что ты репортер. Работаешь в ежедневной газете в каком-нибудь большом городе, и вот, в канун Рождества, редактор тебе говорит, что нужно сделать заметку. Несчастный случай со смертельным исходом. Ты приезжаешь на место. Полицейские и врачи уже там. Соседи в домашних халатах и тапках толпятся у двери в квартиру, в мрачном многоквартирном доме трущобного типа. В квартире, под новогодней елкой, рыдают молодые родители. Их малыш подавился елочной игрушкой, задохнулся и умер. Ты записываешь все детали, имя ребенка, возраст и все такое и мчишься обратно в редакцию — время близится к полуночи, — чтобы успеть написать экстренную заметку в утренний выпуск. Ты приносишь заметку редактору, и он говорит, что статья не пойдет, потому что ты не указал, какого цвета была игрушка. Красная или зеленая? Посмотреть было нельзя, а спросить ты как-то не подумал. Статья прямо просится на первую полосу, и у тебя есть выбор. Позвонить родителям и спросить. Или же не звонить и потерять работу.

Чак Паланик, "Колыбельная"


Дальше, герой будет говорить о том, как выкрутился из этой ситуации. Он скажет экзаменаторам, что позвонил бы в полицию: «Такие вещи должны быть записаны в протоколе. Игрушку должны запечатать в полиэтиленовый пакет и сфотографировать, как вещественное доказательство».
Ни в коем случае он не стал бы звонить родителям после полуночи в канун Рождества.

Ему ставят низкую оценку, и он еле-еле получает диплом. Это очень похоже на историю про этику. Вполне возможно: «Это пресса. Четвертая власть». А может про внимание к деталям.

Чтобы стать хорошим репортером, нужно освоить всего один навык: научиться отличать подробность от детали. Детали — в текст, подробности — в топку.

Максим Котин, журналист «Секрета Фирмы», автор необычного делового бестселлера «Чичваркин Е…гений». Много ярких наблюдений для газеты "Акция" здесь.

Детали и подробности.

На самом деле, вопрос о цвете игрушки очень правильный.

...вместо этики я научился говорить людям только то, что им хочется услышать. Я научился письменно излагать факты.

Ну а дальше была работа.

Теперь я репортер, в ежедневной газете в большом городе, и мне не нужно ничего представлять. Мой первый реальный ребенок был в сентябре, в понедельник утром. Не было никаких елочных украшений. Никто из соседей не толпился вокруг жилого трейлера в пригородной зоне. Один полицейский врач сидел с родителями на кухне и задавал им стандартные вопросы. Второй полицейский врач отвел меня в детскую и показал кроватку и все, что обычно в кроватке бывает. Стандартная процедура включает следующие вопросы: «Кто обнаружил ребенка мертвым?», «Когда его обнаружили мертвым?», «Перемещали ли тело после того, как его обнаружили мертвым?», «Когда ребенка в последний раз видели живым?», «Ребенок был на грудном или на искусственном вскармливании?» Вопросы кажутся беспорядочными, но врачам ничего другого не остается, как только копить данные для статистики и надеяться, что когда-нибудь они сложатся в систему. Детская была выдержана в желто-синих тонах. Занавески в цветочек на окнах, белый плетеный комод с выдвижными ящиками — рядом с кроваткой. Белое кресло- качалка. Над кроваткой висела игрушка-мобил из желтых пластмассовых бабочек. На плетеном комоде лежала книжка, открытая на странице 27. Синий ковер на полу. Вышивка в рамочке на стене: «Рожденный в четверг — далеко пойдет». В комнате пахло детской присыпкой. Может быть, я не усвоил этику, но зато я научился замечать детали. Несущественных деталей не бывает. Любая деталь достойна внимания. Книжка, лежавшая на комоде, называлась «Стихи и потешки со всего света». Книга была библиотечная».

Прочитайте, узнаете, что было дальше. "Колыбельная" -- правда, сильная книга.
Ну или вот еще кусочек.
Про хлеб репортера, вопросы, детали и подробности.

Мой второй случай смерти в колыбельке — в большом блочном многоквартирном доме на окраине центра. Несчастье случилось под вечер, ребенок умер прямо на детском высоком стульчике в кухне. Когда я приехал, нянька рыдала в спальне. В раковине на кухне была гора грязной посуды. Когда я возвращаюсь в редакцию, Дункан спрашивает: — Раковина одинарная или двойная? Еще одна подробность о Дункане: он плюется, когда разговаривает. Двойная, говорю я ему. Нержавеющая сталь. Отдельные краны на горячую и холодную воду, ручки кранов фаянсовые. Насадки-рассекателя нет. И Дункан говорит: — Марка холодильника? Крошечные капельки его слюны мерцают в резком электрическом свете. Я говорю: «Амана». — Есть у них календарь? Слюна Дункана брызжет мне на руку и на щеку. Работает кондиционер, и слюна кажется очень холодной. Есть, говорю я ему. С изображением старой каменной мельницы — такой, которая с водяным колесом. Подарок от страхового агента. В календаре был отмечен день, когда вести малыша в поликлинику. И день защиты диплома по общеобразовательной подготовке у мамы. У меня записаны обе даты и фамилия детского врача. И Дункан говорит: — Черт, отлично работаешь. Его слюна высыхает у меня на коже и на губах. На полу в кухне был серый линолеум. Розовый кухонный гарнитур, прожженный в некоторых местах сигаретой. На столике рядом с'раковиной лежала библиотечная книжка. «Стихи и потешки со всего света». Книга была закрыта, но когда я ее приоткрыл и дал ей свободно упасть на стол вверх обложкой — в надежде, что книга сама раскроется на странице, до которой ее дочитали, — она раскрылась на странице 27. Я взял карандаш и поставил галочку на полях. Мой редактор хитро прищуривает один глаз. — А остатки какой еды, — говорит, — были на грязной посуде в раковине? Спагетти, говорю я. С томатным соусом. Соус с грибами и чесноком. Я проверил мусорную корзину под раковиной. Двести миллиграммов соли на порцию. Сто пятьдесят килокалорий. Я сам не знаю, чего ожидал найти. Может быть, что-то, что помогло бы понять причину...

Кому-то еще кажется, что эта история про этику?