Репортерская работа — нудная, утомительная, суматошная, иногда опасная. Но хуже всего другое. Джентльмену-журналисту постоянно приходится терпеть унижения.

Том Вулф, “Новая Журналистика”.
Давайте считать, что это продолжение “Оды репортерам” Александра Малютина. Ну или просто другие пять копеек в эту же кружку для подаяния.

Об Уильяме Хазлитте (1), например, часто говорят как о «новом» журналисте стопятидесятилетней данности. а его главным шедевром этого жанра объявляется «Бой», где описана яростная схватка боксеров — Билла Кита и его соперника по прозвищу Газовщик. В этом эссе и правда живописуются мощные удары, гримасы бойцов, и так далее, и тому подобное. Но разве все эти трудно увидеть (описать, возможно, немного сложнее) любому общепризнанному мэтру и даже простому зрителю, оказавшемуся рядом с рингом? Никакого джентльменства Хазлитта, да и его уверенности в себе наверняка не хватило бы, чтобы показать поединок не с точки зрения зрителя, а с точки зрения самих боксеров, то есть разузнать все об их жизни, побывать на тренировках» напроситься в гости, поговорить с их детьми, ценами, друзьями, как. например, делал Гай Талес, готовя материал о Флойде Паттерсоне (2).

У Тома Вулфа есть замечательный отрывок в «Новой журналистике», где он противопоставляет репортерам Литературных Джентельменов – авторов, достигших определенных высот в своем цеху и ревностно охраняющих свое право слыть метрами. Для этих людей крайне важно чувство собственного достоинства, подтвержденного уважения и игры на равных.

Общепризнанный Литературный Джентльмен не склонен ни притворяться, ни о чем-то просить, ни даже вытащить нашу традиционную «кружку для сбора подаяния» — то есть блокнот.

Восторги критиков по поводу сочинения Джеймса Аги «Позвольте восславить знаменитостей» — о жизни аппалачских бедняков в годы Великой депрессии — подвигли и меня прочитать эту книгу. Увы, я испытал большое разочарование. Автор проявил инициативу, поехал в горы и провел некоторое время среди их обитателей. Однако между строк книги просвечивает одна его проблема, которую я бы назвал внутренней робостью. Он увлекается «поэтичными» описаниями и очень лаконичен в диалогах. Не использует смену ракурсов, повсюду придерживаясь лишь своей собственной точки зрения. Присмотревшись повнимательнее, вы увидите высокообразованного, но очень стеснительного человека… слишком вежливого, слишком робкого, чтобы задавать каверзные вопросы этим бедолагам или пытаться их разговорить. Даже Мейлеру свойственны подобные странности — лень вытащить блокнот, отбросить лишнее джентльменство и распахнуть двери с надписью «Посторонним вход воспрещен».

Проблема в том, пишет Вулф, что для репортера в принце не бывает игры на равных, и последнее на что он может рассчитывать, так это на уважение. Вы должны задавать неудобные вопросы, не позволять себе становится на сторону героя, да еще постоянно ошиваться вокруг да около, стараясь пролезть туда, куда вас не собираются пускать.
Какое уж тут джентльменство и чувство собственного достоинства, когда тебе каждую минуту могут указать на дверь.

Лучше всего джентльмен-традицию в нон-фикшн обозначить фразой «благовоспитанное эссе». Но хорошенько побегать, дотошно во всем покопаться, написать репортаж, особенно репортаж в жанре «из гардеробной»… хорошо для любого журналиста, вне зависимости от его ранга. Однако легко автору не отделаться. Он не только вторгается в сферу компетенции своего героя, но и попадает в рабство его планов. Репортерская работа — нудная, утомительная, суматошная, иногда опасная. Но хуже всего другое. Джентльмену-журналисту постоянно приходится терпеть унижения. Репортеру не обойтись без вторжения в чужую частную жизнь. Он задает не вполне тактичные вопросы. Не успеет он и глазом моргнуть, как оказывается в роли униженного просителя, выуживающего нужную информацию или поджидающего важного события. Он уповает лишь на свои крепкие нервы, всячески приспосабливается к ситуации, старается снискать расположение, делает одолжения, выступает в роли мальчика на побегушках, терпит насмешки и оскорбления, ему советуют умерить прыть — вообще он превращается не то в раба, не то в побирушку.

Но самое обидное это то, что

Репортерская работа не становится легче оттого, что вы уже давно ею занимаетесь.

Дальше: о хлебе репортера, его внутреннем стержне и роли, которую он должен не только принять, но и полюбить.

Когда газетчик переходит от обычной репортерской работы к новой журналистике, как это случилось со мной и многими другими, он обнаруживает, что прежние приемы здесь не котируются, добытая с их помощью информация ничего не стоит, а главными становятся место действия и ход событий, поскольку именно от них зависит изощренная стратегия выстраивания материала. А значит, репортер должен как можно дольше оставаться вместе с тем, о ком он пишет, так долго, чтобы все увидеть собственными глазами. Причем здесь не помогут никакие профессиональные секреты или правила — все зависит от самого журналиста. Репортерская работа не становится легче оттого, что вы уже давно ею занимаетесь. Всегда нужно установить контакт с людьми, каким-то способом войти к ним в доверие, задавать вопросы, на которые вы не вправе ждать ответа, стараться увидеть то, что видеть не положено, и так далее. Многие журналисты находят
все это настолько неджентльменским, настолько неподобающим, даже настолько ужасным, что так и не решаются сделать первого шага. Мюррей Кемптон и Джек Нью-филд — примеры двух репортеров, преодолевших свой страх. Ньюфилда хлебом не корми, только дай ему поработать с человеком месяца — самым крутым революционером столетия, которого предварительно заверили, что этот репортер настроен к нему дружелюбно.

Журналисты склонны сильно преувеличивать собственные трудности, когда им нужно приблизиться к своим героям и потом оставаться вместе с ними. Социолог Нед Польски обычно объяснял это тем, что, например, преступников изучают только в тюрьмах — где они выглядят смирными, как ягнята, в надежде на досрочное освобождение, — и предполагается, что в их родной среде к ним не подобраться. Польски спорил и доказывал своей работой, что преступники походят совсем не на преступников, а на обычных людей, пробивающих себе дорогу в жизни, и что приблизиться к ним очень просто. Больше того, они полагают, что их деяния заслуживают внимания литературы. Гэй Талес лишний раз подтвердил эту теорию, приникнув в мафиозную семью и написав книгу «Чти отца своего» (хотя он и не затронул один ключевой вопрос — о самой их преступной деятельности).
Большая часть хороших журналистов, которые надеются проникнуть в чей-то мир и подзадержаться там, приступают к делу очень осторожно и не бомбардируют собеседников вопросами. Для своих выдающихся репортажей из мира спорта Джордж Плимтон выбрал стратегию держаться в тени — изображал из себя заблудившегося пушистого котеночка, а когда его наконец спрашивали, какого черта он тут сшивается, то с этого вопроса обычно и завязывалась беседа. Но опять же, что и как делать — каждый решает сам. Если журналист долго остается рядом с каким-то человеком или с группой людей, то между ними — журналистом и его подопечным — возникают определенные личные отношения, иногда неприязненные. Хотя чаще они все-таки в той или иной степени дружеские. Некоторым журналистам гораздо труднее установить хороший контакт с человеком, чем перед этим проникнуть на место действия. Их подавляет чувство вины, долга и ответственности. «Я держал репутацию этого человека, его будущее в своих руках» — такие мысли берут их в плен и не отпускают. Может, они чувствуют себя как вуайерис-ты: «Я настиг этого человека, поедаю его глазами, не связан никакими обязательствами и так далее». Людям с повышенной чувствительностью к таким вопросам дорога в новую журналистику закрыта. Все равно ничего путного у них не получится, если они стесняются даже тех людей, которых, как им кажется, защищают. Журналист должен иметь достаточно самолюбия и верить, что его работа так же важна, как и работа тех, о ком он пишет, и поэтому ему следует дорожить своей профессиональной репутацией. А если он не верит, что его творческая работа — один из самых важных видов деятельности в современном мире, то лучше такому журналисту заняться чем-нибудь другим… устроиться в социальную службу или стать советником по инвестициям унитарной церкви, или наблюдателем от комиссии по снижению шума…
Надеюсь, я не перегнул палку. По-моему, увлекательнее хорошей репортерской работы ничего в мире нет. Часто чувствуешь, будто вся твоя центральная нервная система поднята по боевой тревоге и переведена в режим приема информации, в голове крутятся живописные картины, как на экране радара, и ты приговариваешь: «Входи, мир», — потому что ты всего лишь хочешь… всё на свете…

СНОСКИ:
1 Уильям Хазлитт (1775-1830) – английский писатель, эсссист. критик. Был большим поклонником Наполеона, написал его биографию в четырех томах. Эссе «Бой» увидело свет в 1822 году.
2 Флойд Паттерсон (р. 1935} – знаменитый боксер, чемпион XV Олимпийских игр в Хельсинки и чемпион мира.

Читайте также:

И теперь, сидя у Липпа, я начал вспоминать, когда же я сумел написать свой первый рассказ. Это было в Кортина-д’Ампеццо, когда я вернулся к Хэдли после того, как мне пришлось на время прервать весеннее катание на лыжах и съездить по заданию газеты в Рейнскую область и Рур. Это был очень незамысловатый рассказ «Не в сезон», и я опустил настоящий конец, заключавшийся в том, что старик повесился. Я опустил его согласно своей новой теории: можно опускать что угодно при условии, если ты знаешь, что опускаешь, — тогда это лишь укрепляет сюжет и читатель чувствует, что за написанным есть что-то, еще не раскрытое.

Эрнест Хэмингуэй, “Праздник, который всегда с тобой”.

Писатели любят составлять рассказы и романы про писателей. Наверное, потому, что их внутренний мир, мотивы и поступки хорошо им понятны, а описание повседневности (что крайне важно для рассказа или романа) выходит достоверным.

Энни Прул в “Корабельных новостях”, Чак Паланик в “Колыбельной”, Хантер Томпсон в “Ромовом Дневнике” и конечно же в “Страхе и отвращении в Лас-Вегасе”, Стивен Кинг в “Тайном окне” и многие, многие другие делали героем своих романов писателей.

Кроме фикш, есть и отличные нон-шикшн произведения с теми же героями. Сборник колонок Хантера Томпсона “Поколение свиней”, подборка эссе Уэльбека в “Расширении пространства борьбы”, рассказы Паланика из “Беглецов и бродяг”, а также “Конфетнораскрашенная апельсиннолепестковая обтекаемая малютка” Тома Вулфа, где посреди очерков нет нет да и прорываются ремарки о методе одного из создателей “новой журналистики”.

Я всегда считал, что журналистика и писательство — всего лишь разные продукты одного и того же процесса. И мне всегда интересен был фикшн, где писатели создавая вроде бы выдуманных героев, на самом деле рассказывают о себе. О том, как они пишут, и как они думают.

Немного подобных цитат можно найти, например, здесь, здесь и здесь.
А вот еще немного Паланика и Уэльбека за пределами Медиапедии. Вот, вот и вот.

Сейчас же я с карандашом читаю “Праздник, который всегда с тобой”, Хэмингуэя и разрываюсь между ролями читателя романа и студента, листающего за методичку. Очень личную, в которой много лирики, но собственно, так даже лучше.

Я надергал немного цитат из великого Хэма. Надеюсь, вам пригодится. Как, например, принцип, который я вынес в начало заметки. Эффект, который срабатывает в фикшн “можно опускать что угодно при условии, если ты знаешь, что опускаешь, — тогда это лишь укрепляет сюжет и читатель чувствует, что за написанным есть что-то, еще не раскрытое”, позднее другими словами описал Том Вулф, примерно про то, что ты можешь опускать ненужные факты (детали) после того, как выяснил их. Кроме собственно борьбы за достоверность и стремления репортера “нарыть”, здесь и правда порой возникает интересный эффект: не приведенные, но существующие у тебя в голове детали, факты, образы способны, существуя между строк, обогащать текст, создавая у читателей определенное настроение, позволяют добиваться нужного эффекта.

А вот, что еще я нашел в “Празднике”:

Я всегда работал до тех пор, пока мне не удавалось чего-то добиться, и всегда прекращал работу, когда знал, что должно произойти дальше. После этого я уже был уверен, что буду писать и завтра. Но иногда, принимаясь за новый рассказ и никак не находя начала, я садился перед камином, выжимал сок из кожуры мелких апельсинов прямо в огонь и смотрел на голубые вспышки пламени. Или стоял у окна, глядел на крыши Парижа и думал: «Не волнуйся. Ты писал прежде, напишешь и теперь. Тебе надо написать только одну настоящую фразу. Самую настоящую, какую ты знаешь». И в конце концов я писал настоящую фразу, а за ней уже шло все остальное. Это было легко, потому что всегда находилась одна настоящая фраза, которую я знал, или прочитал, или услышал от кого-то. Если же я начинал тщательно отделывать каждое слово, как некоторые ‘ авторы, объясняя и растолковывая, то убеждался, что могу безболезненно оторвать все эти украшения, выбросить их и начать повествование по-прежнему, с настоящей простой фразы, которую я как раз и написал. В своем номере наверху я решил, что напишу по рассказу обо всем, что знаю. Я старался придерживаться этого всегда, когда писал, и это очень дисциплинировало.
В той комнате я, кроме того, научился не думать, о чем пишу, с той минуты, как прекращал работу, и до той минуты, пока на следующий день не начинал писать снова. Таким образом, мое подсознание продолжало работать над рассказом — я слушал других людей и надеялся, что все замечу, и надеялся, что узнаю что-то новое, а кроме того, читал, чтобы забыть про работу и не утратить способности к ней. Спускаться по лестницам, зная, что хорошо поработал, — а для этого требовалось вдохновение, так же как и дисциплина — было очень приятно: теперь я могу идти по Парижу куда захочу.

Живопись Сезанна учила меня тому, что одних настоящих простых фраз мало, чтобы придать рассказу ту объемность и глубину, какой я пытался достичь. Я учился у него очень многому, но не мог бы внятно объяснить, чему именно. Кроме того, это тайна.

После работы мне необходимо было читать. Потому что, если все время думать о работе, можно утратить к ней интерес еще до того, как сядешь на другой день за стол. Необходимо размять ноги, устать физически, и особенно хорошо ласкать любимую женщину. Это лучше всего. Но потом, когда приходит опустошенность, нужно читать, чтобы не думать и не тревожиться о работе до тех пор, пока не приступишь к ней снова. Я уже научился никогда не опустошать до дна кладезь творческой мысли и всегда прекращал писать, когда на донышке еще что-то оставалось, чтобы за ночь питающие его источники успели вновь его наполнить.
Иногда, чтобы после работы не думать, о чем я пишу, я читал книги писателей, известных в те годы, например, Олдоса Хаксли, Д.-Г. Лоуренса или любого из тех, чьи книги я мог достать в библиотеке Сильвии Бич или найти у букинистов на набережных.

Я знал, что должен написать роман, но эта задача казалась непосильной, раз мне с трудом давались даже абзацы, которые были лишь выжимкой того, из чего делаются романы. Нужно было попробовать писать более длинные рассказы, как при тренировке к бегу на дальнюю дистанцию. Когда я писал тот роман, который украли с чемоданом на Лионском вокзале, я еще не утратил лирической легкости юности, такой же непрочной и обманчивой, как сама юность. Я понимал, что, быть может, и хорошо, что этот роман пропал, но понимал и другое: я должен написать новый. Но начну я его лишь тогда, когда уже не смогу больше откладывать. Будь я проклят, если напишу роман только ради того, чтобы обедать каждый день! Я начну его, когда не смогу заниматься ничем другим и иного выбора у меня не будет.
Пусть потребность становится все настоятельнее. А тем временем я напишу длинный рассказ о том, что знаю лучше всего.

Закончив рассказ, я всегда чувствовал себя опустошенным, мне бывало грустно и радостно, как после близости с женщиной, и я был уверен, что рассказ получился очень хороший, но насколько хороший — это я мог узнать, только перечитав его на следующий день.

Я писал о том, как было у нас в Мичигане, и поскольку день был очень холодный, ветреный и неуютный, он получился таким же в рассказе. Я уже видел позднюю осень ребенком, подростком, мужающим юношей, и об этом можно написать по-разному: в одном месте лучше, в другом — хуже. Это, наверно, и есть пересадка, думал я, и людям она так же необходима, как и растениям. В рассказе охотники пили, и я тоже почувствовал жажду и заказал ром «сент-джеймс». Он показался мне необыкновенно вкусным в этот холодный день, и, продолжая писать, я почувствовал, как отличный ром Мартиники согревает мне тело и душу.

Читайте также:

Помните главное правило: берите первое пришедшее на ум слово, если оно подходящее и яркое.
Если колебаться и рефлексировать, найдется другое слово – потому что всегда есть другое слово, но вряд ли оно будет так же хорошо, как и первое, или также близко к тому, что вы хотели сказать.

Стивен Кинг, “Как писать книги”

Безотносительно главной мысли цитаты, мне особенно понравилось вот это:

…потому что всегда есть другое слово

Читайте также:

Тебе задают только один вопрос. Перед тем как ты получаешь диплом журналиста, тебе предлагают такое задание: представь, что ты репортер. Работаешь в ежедневной газете в каком-нибудь большом городе, и вот, в канун Рождества, редактор тебе говорит, что нужно сделать заметку. Несчастный случай со смертельным исходом.
Ты приезжаешь на место. Полицейские и врачи уже там. Соседи в домашних халатах и тапках толпятся у двери в квартиру, в мрачном многоквартирном доме трущобного типа. В квартире, под новогодней елкой, рыдают молодые родители. Их малыш подавился елочной игрушкой, задохнулся и умер. Ты записываешь все детали, имя ребенка, возраст и все такое и мчишься обратно в редакцию — время близится к полуночи, — чтобы успеть написать экстренную заметку в утренний выпуск.
Ты приносишь заметку редактору, и он говорит, что статья не пойдет, потому что ты не указал, какого цвета была игрушка. Красная или зеленая? Посмотреть было нельзя, а спросить ты как-то не подумал.
Статья прямо просится на первую полосу, и у тебя есть выбор.
Позвонить родителям и спросить.
Или же не звонить и потерять работу.

Чак Паланик, “Колыбельная”

Дальше, герой будет говорить о том, как выкрутился из этой ситуации. Он скажет экзаменаторам, что позвонил бы в полицию: «Такие вещи должны быть записаны в протоколе. Игрушку должны запечатать в полиэтиленовый пакет и сфотографировать, как вещественное доказательство».
Ни в коем случае он не стал бы звонить родителям после полуночи в канун Рождества.

Ему ставят низкую оценку, и он еле-еле получает диплом. Это очень похоже на историю про этику. Вполне возможно: «Это пресса. Четвертая власть». А может про внимание к деталям.

Чтобы стать хорошим репортером, нужно освоить всего один навык: научиться отличать подробность от детали. Детали — в текст, подробности — в топку.

Максим Котин, журналист «Секрета Фирмы», автор необычного делового бестселлера «Чичваркин Е…гений». Много ярких наблюдений для газеты “Акция” здесь.

Детали и подробности.

На самом деле, вопрос о цвете игрушки очень правильный.

…вместо этики я научился говорить людям только то, что им хочется услышать.
Я научился письменно излагать факты.

Ну а дальше была работа.

Теперь я репортер, в ежедневной газете в большом городе, и мне не нужно ничего представлять.
Мой первый реальный ребенок был в сентябре, в понедельник утром. Не было никаких елочных украшений. Никто из соседей не толпился вокруг жилого трейлера в пригородной зоне. Один полицейский врач сидел с родителями на кухне и задавал им стандартные вопросы. Второй полицейский врач отвел меня в детскую и показал кроватку и все, что обычно в кроватке бывает.
Стандартная процедура включает следующие вопросы: «Кто обнаружил ребенка мертвым?», «Когда его обнаружили мертвым?», «Перемещали ли тело после того, как его обнаружили мертвым?», «Когда ребенка в последний раз видели живым?», «Ребенок был на грудном или на искусственном вскармливании?» Вопросы кажутся беспорядочными, но врачам ничего другого не остается, как только копить данные для статистики и надеяться, что когда-нибудь они сложатся в систему.
Детская была выдержана в желто-синих тонах. Занавески в цветочек на окнах, белый плетеный комод с выдвижными ящиками — рядом с кроваткой. Белое кресло- качалка. Над кроваткой висела игрушка-мобил из желтых пластмассовых бабочек. На плетеном комоде лежала книжка, открытая на странице 27. Синий ковер на полу. Вышивка в рамочке на стене: «Рожденный в четверг — далеко пойдет». В комнате пахло детской присыпкой.
Может быть, я не усвоил этику, но зато я научился замечать детали. Несущественных деталей не бывает. Любая деталь достойна внимания.
Книжка, лежавшая на комоде, называлась «Стихи и потешки со всего света». Книга была библиотечная».

Прочитайте, узнаете, что было дальше. “Колыбельная” — правда, сильная книга.
Ну или вот еще кусочек.
Про хлеб репортера, вопросы, детали и подробности.

Мой второй случай смерти в колыбельке — в большом блочном многоквартирном доме на окраине центра. Несчастье случилось под вечер, ребенок умер прямо на детском высоком стульчике в кухне. Когда я приехал, нянька рыдала в спальне. В раковине на кухне была гора грязной посуды.
Когда я возвращаюсь в редакцию, Дункан спрашивает:
— Раковина одинарная или двойная?
Еще одна подробность о Дункане: он плюется, когда разговаривает.
Двойная, говорю я ему. Нержавеющая сталь. Отдельные краны на горячую и холодную воду, ручки кранов фаянсовые. Насадки-рассекателя нет.
И Дункан говорит:
— Марка холодильника?
Крошечные капельки его слюны мерцают в резком электрическом свете. Я говорю: «Амана».
— Есть у них календарь?
Слюна Дункана брызжет мне на руку и на щеку. Работает кондиционер, и слюна кажется очень холодной.
Есть, говорю я ему. С изображением старой каменной мельницы — такой, которая с водяным колесом. Подарок от страхового агента. В календаре был отмечен день, когда вести малыша в поликлинику. И день защиты диплома по общеобразовательной подготовке у мамы. У меня записаны обе даты и фамилия детского врача. И Дункан говорит:
— Черт, отлично работаешь.
Его слюна высыхает у меня на коже и на губах. На полу в кухне был серый линолеум. Розовый кухонный гарнитур, прожженный в некоторых местах сигаретой. На столике рядом с’раковиной лежала библиотечная книжка. «Стихи и потешки со всего света».
Книга была закрыта, но когда я ее приоткрыл и дал ей свободно упасть на стол вверх обложкой — в надежде, что книга сама раскроется на странице, до которой ее дочитали, — она раскрылась на странице 27. Я взял карандаш и поставил галочку на полях.
Мой редактор хитро прищуривает один глаз. — А остатки какой еды, — говорит, — были на грязной посуде в раковине?
Спагетти, говорю я. С томатным соусом. Соус с грибами и чесноком. Я проверил мусорную корзину под раковиной.
Двести миллиграммов соли на порцию. Сто пятьдесят килокалорий. Я сам не знаю, чего ожидал найти. Может быть, что-то, что помогло бы понять причину…

Кому-то еще кажется, что эта история про этику?

Читайте также:

- Для начала придумывай заголовки. Вот, смотри туда, — Билли Притти указал на тучу над заливом.—Дай заголовок.
- «На горизонте были темные тучи».
- Неа,– Билл Притти неодобрительно покачал головой. «Страшный шторм угрожает деревне».
- А если шторма не будет?
- «Деревня спасена от страшного шторма».

Смотрели фильм «Корабельные новости»с Кевином Спейси, Джулианной Мур и Джуди Денч? Отличное кино, отличный Спейси. Книгу, по которой сняты «Корабельные новости» написала Энни Прул. По ее же рассказу, кстати, написан сценарий к «Горбатой горе», ну, помните, та история про голубых ковбоев с невыносимо красивыми пейзажами и Хитом Леджером с Джейком Дилленхолом в главных ролях. У нас изданы и «Новости», и сборник рассказов. Почитайте, очень советую.
Энни Прул умеет писать романы и рассказы.
Поэтому в «Корабельных новостях» есть много чего занимательного, в том числе и по нашей теме. Главный герой – Куойл – увалень и неудачник уезжает из Нью-Йорка на Ньюфаундленд, откуда, оказывается, были родом его предки. Там он поступает на работу в маленькую местную газетенку.
- Будешь писать про автомобильные аварии и лодки, — говорит ему Джек Баггит, рыбак и владелец газеты, и дальше там происходит много занятных сцен на тему профессии.
Например, чего стоит одна только фраза

Если ничего не происходит, это тоже новости, Куойл

Или другая

Ненормированный рабочий день позволял воображать ему, что он хозяин своего времени.

Каждый, кто работает в этой профессии, прекрасно поймет, о чем речь.

Но самый интересный [для нашего разговора] эпизод, разворачивается все же не в книге, а в фильме. Видимо, так сценаристам было удобнее справляться с сюжетом (да, да, я столько раз смотрел фильм и перечитывал книгу, что легко обнаруживаю такие расхождения). И именно эта история начинается с диалога про грозовую тучу, который я привел в начале заметки.

На самом деле, это история вовсе не про заголовки. А именно, как и сказал Билл Притти, про поиск сути и соли заметки.

Раскопать хорошую историю – действительно сложная задача. На самом деле хорошая история потенциально существует всегда, везде и во всем. Кто-то (наверняка, великий) сказал:

«Любой человек достоин романа о себе»

и это — святая правда.
Жизнь каждого человека уникальна и бесподобна, и при определенном мастерстве, любую жизнь можно превратить в достойный внимания роман (правда для этого нужно быть, как говорил один из героев Довлатовского «Заповедника» «писателем, бля, типа Чехова», но не суть).Увлекательный или поучительный, грустный или веселый. Занимательный или трагичный роман. Так и с историями попроще. Как правило, в каждой компании, о которой пишет деловой журналист, можно откопать нечто такое, что будет достойно заметки. Это всего лишь вопрос трудозатрат. Похоже на историю с музыкальным слухом. Считается, что развить его может каждый, вот только усилия, которые требуются, обратно пропорциональны предрасположенности.
Так и с сюжетами для заметок. Есть истории (инфоповоды, темы, проблемы), ценность которых не требует дополнительных пояснений. Есть отличные спикеры, которые умеют рассказывать о своей компании так, что аргументы в пользу заметки возникают сами собой. Есть пиарщики, которые понимают, какую предварительную информацию они должны извлечь из недр компании, чтобы заинтересовать журналиста. Но чаще всего этой добычей руды и просеиванием породы приходится заниматься нам самим. В конце концов, если история и так просится на страницы, откуда уверенность, что она достанется именно нам?
Хотя, что я вам рассказываю, вы и так все это знаете.

Лучше, загадаю загадку на тему:

Чем отличается журналист делового издания от литературного критика?

Литературный критик рассказывает истории о прочитанных книгах, и, как правило, это у него получается хуже, чем у писателя.
Журналист рассказывает истории о компаниях и, как правило, у него это получается гораздо лучше, чем у них самих.

Правда в том, что большинство компаний не умеют рассказывать истории о себе. Уметь их выкапывать – наше уникальное конкурентное преимущество.

Однажды внештатный автор предложил нам написать текст про один кораблестроительный завод. Завод запустил программу по «омоложению кадров», и формально эта тема подходила в одну из рубрик, посвященную HR. Компания была хорошая (крупная, значимая), но сама история – абсолютно тухлая. Толпу пенсионеров готовились выпинать на пенсию, а сам завод затеял какие-то курсы профориентации на профильных кафедрах подшефных вузов. В общем, все как обычно.
– Эх, черт,– сказали мы автору.—Вот если бы увольнение этих стариков было бы для завода критичным… что без них завод оказался бы в кризисной ситуации… скажем, их было бы чуть ли не половина от общей численности персонала… А потеря половина персонала, это какая-никакая, а проблема.
Через час автор перезвонил нам и сообщил, что количество сотрудников, находящихся в пятилетнем интервале до пенсионного возраста, составляет чуть ли не 60%.
– Круто,– сказали мы. Трагизм ситуации был налицо.
– Слушай,– сказали мы тогда автору.— Пенсионеры пенсионерами, но нельзя ли нарыть какую-нибудь адскую проблему, которая случится, если завод лишится этих бесценных кадров. Например, не строится ли у них какой-нибудь китайский или индийский эсминец, стоимостью в миллиард долларов?
– Есть эсминец,– сказал обескураженный автор, перезвонив нам еще через час. Строить его пока не собирались, но заказ (или тендер?) был. Стоимость контракта исчислялась сотнями миллионов.
– Отлично,– сказали мы.– Теперь надо убедиться, что лишившись этого заказа, у завода начнутся большие проблемы…
– Конечно, начнутся.— ответил уже подкованный автор.— Они же под законом о банкротстве ходят…

В общем, все это нам мог бы рассказать и представитель завода. И мертвая тема про формирование кадрового резерва превратилась бы во вполне себе интересную историю. Как говорил один мой знакомый, «с началом, концом и серединой».

Что я хочу сказать: порой именно «придумывание» историй за компанию помогает написать «правильную» заметку. И я совсем не предлагаю сочинять небылицы. Просто как показывает практика:

Хорошая идея с высокой долей вероятности обязательно обрастет соответствующими фактами

Наши мысли имеют удивительное свойство менять реальность.
Стоит немного подумать (а точнее, выдвинуть предположения и, конечно же, их проверить), и мир удивительным образом подстроится под вас, снабдив вас сюжетами.

Читайте также: