90% российских журналистов не востребованы обществом — и это нормально.

В России работает 102 тысячи газетных журналистов, по этому показателю в 2005 году наша страна занимала первое место в мире. В Китае — второе место — журналистов 84 тысячи. В США — 54 тысячи. Такие данные приводит Дэниел Трейсман, профессор Калифорнийского университета и один из исследователей России. Трейсман в свою очередь ссылается на данные ЮНЕСКО. При всех погрешностях подсчета, которые можно вменить Трейсману и ЮНЕСКО, эти данные слишком похожи на правду, и слишком хорошо объясняют судьбу как медиа, так и журналистов в 00-е.

В кризис, в его острую фазу издания закрывались едва ли не ежемесячно. Но кризис закончился, а издания продолжали закрываться. В конце 2010 года умер Русский Newsweek, в начале 2011 издание D’ группы «Эксперт», в середине лета, на этой неделе, — журнал «Финанс». В принципе, те же процессы происходят и с газетами. Кажется очевидным, что печатные — по крайней мере печатные — СМИ переживают свой собственный кризис.

И дело вовсе не в качестве контента — здесь, мне кажется, как раз все в порядке даже у закрывшихся в последние годы СМИ. Вряд ли кто-то кинет камень в SmartMoney или, допустим, в Русский Newsweek.

Дело в количестве. Цифры Трейсмана доказывают со всей убедительностью — России не нужно столько рабочих мест для журналистов. Давайте сравним с Китаем, чье население в 10 раз больше. По китайской мерке, в России должно быть около 9 тысяч журналистов — в 11 раз меньше чем имеется в наличии. Можно возразить, что в Китае — в отличие от России — две трети населения безграмотные декхане, которые газет не читают. Сравним по ВВП — тут соотношение 4 к 1 в пользу Китая — получаем, что в России должно быть около 20 тысяч журналистов, в пять раз меньше, чем сейчас.

Можно сопоставить и экономику собственно медиа, здесь ситуация еще печальней. Доходы американских печатных СМИ от рекламы составили в 2010 году около $22 млрд. В России от рекламы газеты и журналы заработали $1-1,2 млрд (по данным Video Int, ZenithOptimedia, Group M и РБК). Пусть в случае с РБК речь идет только о центральных СМИ, количество работающих в них журналистов должно по идее, по бизнесу пропорционально сократиться до примерно 3 000 человек (1/17 американского рынка).

На даже если экономика российских СМИ разовьется до уровня США, принципиально ничего не изменится. По американским меркам, российских журналистов должно быть в 4-10 раз меньше (по населению и ВВП соответственно).
Иными словами, на поляне, где корма на 10, максимум 25 тысяч человек пасется более 100 000. Падеж СМИ, который мы наблюдаем последние годы, неудивителен.

Понятно и почему намного более толковый журналист получает меньше рядового клерка. Да потому что в журналистике на хорошую позицию конкурс в 10 человек на место, каковой и не снился офисным рабам. И это понятно опускает планку ожиданий по зарплате много ниже. Поэтому большинство толковых журналистов уходит, например, в PR — там очевидно больше денег.

Ясно, и почему так называемые ньюсмейкеры или т.н. селебритис чрезмерно избалованы вниманием СМИ — просто этих СМИ в разы больше чем следовало бы. И почему они, ньюсмейкеры, столь нагло и цинично этим вниманием пренебрегают. Аудитория многих СМИ в значительной степени состоит из собственно журналистов — другой аудитории на все российские медиа попросту не хватает. А следовательно такие СМИ не являются каналом продвижения — значит ими можно и пренебречь.

Последнее утверждение объясняет и известную трансформацию престижа профессии журналиста. В 80-е и 90-е престиж был высок, а сегодня журналистов ставят «на место», выстраивая за ленточкой наблюдать как итальянский посол вкушает с Познером и Любимовым.

Почему в России 00-х возник кризис перепроизводства журналистов? Моя гипотеза такова — в 90-е для приличных мальчиков и девочек журналистика была изящным способом выйти за рамки системы «барыги-бандиты-путаны» (ББП), в которую в тот период вольно-невольно было вписано процентов 90% экономически активного населения. Причем особенно незавидна была в той системе (ББП) роль девушки. Возможно по этой причине доля женщин в российской журналистике зашкаливает за 80% — в Европе, насколько я могу судить, такого полового диспаритета нет.

Система вернется в равновесие, когда большая часть журналистов в профессиональном смысле «отомрет»: перепрофилируется или выйдет на пенсию. Тогда и число журналистов, и количество СМИ придет к обоснованному общественным спросом на информацию объему. Тогда с одной стороны медиа в широком смысле (а не как исключение из правила) станут бизнесом , с другой — журналистика снова станет уважаемой профессией (будут пускать к послу за стол, если угодно).

Ждать осталось в общем-то недолго. Лет через 10 журналисты призыва 90-х начнут выходить на пенсию. Хорошая для отрасли новость состоит в том, что притока свежей крови в СМИ в последние годы не наблюдается. Нынешние молодые люди, как известно, хотят стать чиновниками. Спасибо им за это.

Читайте также:

Должен ли редактор всегда быть на стороне журналиста?

Есть такая вещь, довольна часто употребляемая в среде некоторых пиарщиков, – поливание грязью журналиста перед его редактором. Это когда журналист написал статью про компанию, а она недовольна. И вместо того, чтобы разбираться непосредственно с автором статьи, представитель компании начинает звонить редактору и рассказывать ему, какой журналист нехороший и непрофессиональный человек, как он оболгал всех вокруг и т. д. Некоторые, особо прыткие, звонят сразу главному редактору.

Даже если в некоторых случаях компании, поднявшей такую бучу, удается «отжать» выгодные для себя правки, абсолютно во всех случаях она проигрывает психологически. К примеру, когда я являюсь тем самым автором, на которого жалуются редактору, – моя реакция всегда будет негативной, поскольку мой ньюс-мейкер прыгает через мою голову. А это очень неприятно. Если же мне звонят, как редактору, и жалуются на автора, моя реакция также будет однозначной. Первая мысль – человек таким образом экстраполирует на редакцию стиль общения, принятый в его компании (пожаловаться, наябедничать, прыгнуть через голову и т. д.). Хорошего мнения об этой компании я уже не буду.

Но самое главное – люди, которые рассчитывают, что я приму их сторону, не разобравшись, кто прав, кто виноват, глубоко заблуждаются. Ведь с журналистом я, возможно, проработала несколько лет и не один пуд соли съела (тогда как человека на том конце провода, может, никогда даже не видела), ранее, возможно, у меня не было причин сомневаться в его профпригодности. Кроме того, я не люблю испорченного телефона — ведь на интервью я не присутствовала и свечу не держала. Ну и, в конце концов, мы с журналистом одной крови, «банда», а своих, как известно, не сдают.

Мне всегда казалось, что подобное отношение к «поливанию грязью» разделяют во всех приличных редакциях. И благодаря ему в последнее время несчастных случаев в виде жалоб на журналистов на нашей стройке стало меньше. Компании стремятся сглаживать все краеугольные камни, общаясь непосредственно с автором заметки, и за это им жирный аппаратный плюс.

И тут выясняется, что в одном крупном издании главный редактор, известный и уважаемый человек, не соблюдает закона джунглей. Если ньюс-мейкер сумел до него дозвониться и пожаловаться на журналиста, то журналист всегда и сразу будет неправ, без суда и следствия. Возможно, даже оштрафован, возможно, несправедливо. Но разбираться никто не будет. Почему? Во-первых, потому что ньюс-мейкер когда-нибудь может оказаться рекламодателем, поэтому с ним ссориться нельзя. Во-вторых, потому что «завиноватить» своего подчиненного проще, чем представителя какой-то сторонней компании.

Что в результате? Из этого издания косяками уходят люди, поскольку в такой психологической обстановке работать могут разве что роботы. Его главред уже не столь уважаемый человек, по крайней мере, в журналистской тусовке. Да и ньюс-мейкеры вряд ли проникаются большим пиитетом к изданию, если человек, отвечающий за его информационную политику, при любом раскладе сразу же берет под козырек.

И вот я думаю, хорошо было бы, если б он был все-таки один такой.

Читайте также:

Следует ли журналистам делиться друг с другом информацией и контактами ньюсмейкеров? По моим наблюдениям, единых правил не сложилось ни в профессиональном сообществе, ни в редакциях, ни в пулах.

Казалось бы, ответ очевиден. Если у тебя яблоко, и у меня яблоко, от обмена яблоками никто не выиграет. А если мы обменяемся цитатами или мобильниками, у нас будет по две цитаты или по два мобильника. Даже если я поменяю, к примеру, десять депутатских мобильников на один, я все равно окажусь в выигрыше, потому что теперь у меня их будет одиннадцать, а раньше было десять.

В моей нынешней редакции все примерно так и происходит. И я даю контакты, и дают мне. Когда звонят коллеги из других изданий и просят телефон упомянутого в моей статье персонажа, я тоже не отказываю. Например, телефон лидера профсоюза военнослужащих я раздал трем или четырем изданиям, а также одному телеканалу и одной радиостанции. Или пару месяцев назад позвонил корреспондент крупной деловой газеты и попросил проект закона о порнографии, который сочинило министерство культуры, и который министерские чиновники этому корреспонденту давать отказались. Текст я отправил тут же (он у меня был), ведь моя статья о нем уже вышла.

Или на недавнем съезде «Единой России» мне посчастливилось выпросить у делегатов поправки в партийный устав, которые принимались под Путина. Поправками я поделился не только с газетчиками, но даже с агентствами. Зато когда я ленюсь по пятницам ходить на пленарные заседания в Госдуму, цитатами из депутатских выступлений делятся уже со мной. Равно как и репортажи с митингов из-за опоздания я несколько раз писал с чужих слов.

Но когда Верховный суд запрещал партию Лимонова, произошла сцена, от которой мне стало не по себе. Корреспондентка крупной газеты в коридоре суда взяла у партийного адвоката текст их жалобы и стала читать. Я подошел и тоже стал читать. Она заметила это и посмотрела на меня, как будто я сделал что-то очень неприличное. «Это же я попросила!», – раздраженно воскликнула девушка.

Или в моей прошлой редакции я сталкивался с нежеланием многих коллег делиться телефонами даже публичных людей, например, жертв Норд-Оста. «Зачем тебе? Давай, я возьму комментарий. А почему вообще ты об этом пишешь?», – отвечали мне. Координаты норд-остовцев мне дала тогда журналистка из другой газеты, причем дала больше, чем я просил у своих. В других случаях я тоже звонил в чужие издания, и мне тоже, как правило, помогали. Но почему чужие помогают, а свои – нет?

Три года назад мне едва не пришлось драться в думском туалете. Разваливалась фракция «Родина», и депутаты собрались на закрытое заседание. Журналисты стояли в коридоре, и вдруг в коридор вышел и скрылся в туалете депутат Николай Павлов, к слову, сильно пьяный (кто знает – представит). Я и еще один коллега тоже бросились в туалет (женщины-журналистки в мужской туалет входить не решились). А дальше этот коллега минут пять пытался меня выставить, чем позабавил депутата Павлова, и без того бывшего навеселе.

Большую часть из услышанного в туалете я тут же пересказал женщинам, оставшимся снаружи. А вот одна журналистка из президентского пула, как мне рассказывали, оказавшись одна на какой-то интересной встрече, потом на вопросы коллег «Что там было?» отвечала «Ничего не было».

На днях знакомой понадобилось связаться с несколькими крупными бизнесменами. Я посоветовал ей позвонить в один деловой журнал, благо он только что опубликовал очередной рейтинг ста богатейших людей страны, куда в том числе вошли и ее клиенты. Мое предложение знакомую не воодушевило: «Я у них однажды телефон психолога просила. Не дали».

С одной стороны, взаимопомощь, как любое перераспределение, выгодна слабым и невыгодна сильным.

По крайней мере, гораздо более выгодна слабым, чем сильным, которым в случае с информацией она тоже все-таки выгодна. Но, с другой стороны, не зря же умные люди написали в Библии, что не оскудеет рука дающего. И я не раз убеждался, что отдавая что-то ценное (во всех сферах жизни), обязательно взамен получишь что-то еще более ценное.

А может, все дело в психологии? Например, в некоторых коллективах сотрудников специально стравливают друг с другом, чтобы внутренняя конкуренция была сильнее внешней. Считается, что тогда они будут больше крутиться и не будут никого бояться, кроме своего начальника. В то же время есть люди, которые запрограммированы помогать. Проводили эксперимент: в комнате группа людей, и одному якобы становится плохо. «Откройте окно», – просит он, не обращаясь ни к кому конкретно. Но всегда кто-то вскакивал и бежал открывать окно.

Читайте также: