90% российских журналистов не востребованы обществом — и это нормально.

В России работает 102 тысячи газетных журналистов, по этому показателю в 2005 году наша страна занимала первое место в мире. В Китае — второе место — журналистов 84 тысячи. В США — 54 тысячи. Такие данные приводит Дэниел Трейсман, профессор Калифорнийского университета и один из исследователей России. Трейсман в свою очередь ссылается на данные ЮНЕСКО. При всех погрешностях подсчета, которые можно вменить Трейсману и ЮНЕСКО, эти данные слишком похожи на правду, и слишком хорошо объясняют судьбу как медиа, так и журналистов в 00-е.

В кризис, в его острую фазу издания закрывались едва ли не ежемесячно. Но кризис закончился, а издания продолжали закрываться. В конце 2010 года умер Русский Newsweek, в начале 2011 издание D’ группы «Эксперт», в середине лета, на этой неделе, — журнал «Финанс». В принципе, те же процессы происходят и с газетами. Кажется очевидным, что печатные — по крайней мере печатные — СМИ переживают свой собственный кризис.

И дело вовсе не в качестве контента — здесь, мне кажется, как раз все в порядке даже у закрывшихся в последние годы СМИ. Вряд ли кто-то кинет камень в SmartMoney или, допустим, в Русский Newsweek.

Дело в количестве. Цифры Трейсмана доказывают со всей убедительностью — России не нужно столько рабочих мест для журналистов. Давайте сравним с Китаем, чье население в 10 раз больше. По китайской мерке, в России должно быть около 9 тысяч журналистов — в 11 раз меньше чем имеется в наличии. Можно возразить, что в Китае — в отличие от России — две трети населения безграмотные декхане, которые газет не читают. Сравним по ВВП — тут соотношение 4 к 1 в пользу Китая — получаем, что в России должно быть около 20 тысяч журналистов, в пять раз меньше, чем сейчас.

Можно сопоставить и экономику собственно медиа, здесь ситуация еще печальней. Доходы американских печатных СМИ от рекламы составили в 2010 году около $22 млрд. В России от рекламы газеты и журналы заработали $1-1,2 млрд (по данным Video Int, ZenithOptimedia, Group M и РБК). Пусть в случае с РБК речь идет только о центральных СМИ, количество работающих в них журналистов должно по идее, по бизнесу пропорционально сократиться до примерно 3 000 человек (1/17 американского рынка).

На даже если экономика российских СМИ разовьется до уровня США, принципиально ничего не изменится. По американским меркам, российских журналистов должно быть в 4-10 раз меньше (по населению и ВВП соответственно).
Иными словами, на поляне, где корма на 10, максимум 25 тысяч человек пасется более 100 000. Падеж СМИ, который мы наблюдаем последние годы, неудивителен.

Понятно и почему намного более толковый журналист получает меньше рядового клерка. Да потому что в журналистике на хорошую позицию конкурс в 10 человек на место, каковой и не снился офисным рабам. И это понятно опускает планку ожиданий по зарплате много ниже. Поэтому большинство толковых журналистов уходит, например, в PR — там очевидно больше денег.

Ясно, и почему так называемые ньюсмейкеры или т.н. селебритис чрезмерно избалованы вниманием СМИ — просто этих СМИ в разы больше чем следовало бы. И почему они, ньюсмейкеры, столь нагло и цинично этим вниманием пренебрегают. Аудитория многих СМИ в значительной степени состоит из собственно журналистов — другой аудитории на все российские медиа попросту не хватает. А следовательно такие СМИ не являются каналом продвижения — значит ими можно и пренебречь.

Последнее утверждение объясняет и известную трансформацию престижа профессии журналиста. В 80-е и 90-е престиж был высок, а сегодня журналистов ставят «на место», выстраивая за ленточкой наблюдать как итальянский посол вкушает с Познером и Любимовым.

Почему в России 00-х возник кризис перепроизводства журналистов? Моя гипотеза такова — в 90-е для приличных мальчиков и девочек журналистика была изящным способом выйти за рамки системы «барыги-бандиты-путаны» (ББП), в которую в тот период вольно-невольно было вписано процентов 90% экономически активного населения. Причем особенно незавидна была в той системе (ББП) роль девушки. Возможно по этой причине доля женщин в российской журналистике зашкаливает за 80% — в Европе, насколько я могу судить, такого полового диспаритета нет.

Система вернется в равновесие, когда большая часть журналистов в профессиональном смысле «отомрет»: перепрофилируется или выйдет на пенсию. Тогда и число журналистов, и количество СМИ придет к обоснованному общественным спросом на информацию объему. Тогда с одной стороны медиа в широком смысле (а не как исключение из правила) станут бизнесом , с другой — журналистика снова станет уважаемой профессией (будут пускать к послу за стол, если угодно).

Ждать осталось в общем-то недолго. Лет через 10 журналисты призыва 90-х начнут выходить на пенсию. Хорошая для отрасли новость состоит в том, что притока свежей крови в СМИ в последние годы не наблюдается. Нынешние молодые люди, как известно, хотят стать чиновниками. Спасибо им за это.

Читайте также:

«Я думаю, что традиционно мы не считали журналистику данных собственно журналистикой. Это было исследование или поиск информации. «Публиковать цифры — это разве журналистика?» Ну, вы знаете…», – говорит редактор отдела Guardian Саймон Роджерс (Simon Rogers).

Пару лет назад он задумался о том, что данные, которые он собирает для своих заметок, возможно, достойны лучшей участи, чем умереть в забвении на жестком диске. Вдруг они сами по себе могут быть интересны читателям? В конце-концов, тут не обвинишь СМИ в пресловутой «интерпретации», а у читателя есть масса собственных задач, для которых ему могут пригодиться ваши данные. За всех не угадаешь.

Так появились на свет The Guardian Data Blog и проект Open Platform, который предоставляет заинтересованным разработчикам доступ к контенту и информации The Guardian для создания собственных приложений.

Несмотря на то, что эти данные легкомысленно зовутся «сырыми», вываливать их на голову читателю «как придется» не получается. Как это делают в Guardian, как современному СМИ надо работать с информацией, что, кроме заметок, из нее можно сделать, что такое data journalism, и как вовлекать в это читателей – в интервью, которое Саймон Роджерс дал Nieman Journalism Lab.

Расскажите, что такое Guardian Data Blog, как он появился?

Я был редактором отдела новостей и много работал с инфографикой, в какой-то момент мы поняли, что аккумулируем огромное количество данных. Мы подумали, а вдруг нашим читателям эти данные тоже могут быть интересными? А когда запустили Open Platform, показалось, что это хороший повод стать еще более открытыми.
Кроме того, мы все больше и больше замечали интерес людей к исходной информации. В интернете много сырой информации, но если вы ищете что-то конкретное, то натыкаетесь на миллионы вариантов и копий одних и тех же баз данных. Так откуда вы знаете, какая из копий настоящая? А ведь мы уже проделали эту работу для наших читателей, потому что нам нужно было найти верную информацию для материалов газеты.
А еще мы изначально думали, что наши данные будут браться разработчиками различных приложений как исходные. Было ощущение, что многие разработчики нуждаются в сырой информации, и именно они будут использовать наш Data Blog и Open Platform, чтобы получить больше трафика на свои приложения.
А на самом деле вышло, что обычные люди стали использовать Data Blog так же часто, как и девелоперы. Возможно, даже чаще, чем девелоперы.

Что вы имеете в виду, говоря «обычные люди»?

Я имею в виду читателей, которые ищут конкретные цифры. Например, сейчас у нас большая история о программе строительства новых школ, которую только что урезало новое правительство. Программу запустило предыдущее правительство, оно инвестировало миллионы фунтов стерлингов в строительство новых школ. Так, у нас есть полный список всех школ в привязке к избирательному округу, их местоположению и т.п. И сегодня это очень популярный материал, один из самых популярных у нас — это большая история. И я предполагаю, что 90% людей, которые смотрят на эти данные, это просто люди, которые ищут достоверную информацию.

То есть, вы публикуете все оригинальные цифры, которые получаете от правительства?

Так и есть. Единственное, я стараюсь сделать эти данными максимально похожими на новости (newsy). Так что часто эти данные соотносятся с главными темами дня. Частично, кстати, из-за того, что это помогает наращивать трафик. Так что в итоге получается весьма эклектичный набор данных. Давайте я вам на экране покажу.
Так, ну вот это Data Blog сегодня. Очевидно, что наверху у нас Афганистан. Тут полный список, все Британские потери ранеными и убитыми. Я люблю использовать разные сервисы третьих производителей. Есть компания Timetric, они делают очень хороший инструмент для визуализации временных рядов. Примерно пять минут нужно, чтобы создать вот такую интерактивную графику.

To view this graph, please install Adobe Flash Player.

И это бесплатный сервис?

Да, абсолютно бесплатный, нужно только зарегистрироваться. Работает примерно так же, как сервис IBM Many Eyes.
Кроме того, сами данные мы публикуем в формате Google Docs, мы используем их таблицы, потому что они по сути провоцируют людей скачивать данные, и скачать их можно фактически в любом формате — Excel, XML, CSV и т.д. Поэтому мы и используем Google Docs, это делает данные легкодоступными.
Мы поощряем сообщество, которое формируется вокруг данных и информации. Так что в каждом посте у нас есть возможности обсудить данные. Так вот, возвращаясь к сегодняшнему блогу, у нас здесь Афганистан, академические школы в UK.

Поясните для небританской аудитории, что с этими школами?

В UK большинство школ — государственные, эти школы содержатся на наши налоги, из регионального бюджета, что хорошо, потому что налогоплательщики, вкладывают в развитие своей территории. Новое правительство предлагает любой школе возможность получить статус академической, что означает, что она сможет вести свою собственную финансовую деятельность, не отчитываться перед местными властями, при этом, продолжая получать государственное финансирование.
И у нас есть данные — правительство опубликовало информацию, в PDF, конечно, правительства всегда публикуют данные в PDF, по крайней мере, в этой стране — оно опубликовало список всех школ, которые выказали интерес к этому.

То есть, вы вручную перепечатывали эти цифры из PDF-файла? Или «копиастили»?

Слава богу, нет. У нас есть команда поддержки. Эти ребята, благодаря блогу, стали уже большими специалистами по извлечению данных из PDF-файлов. Дело в том, что каждый правительственный департамент публикует свои данные в PDF, так что они делают вид, что они открыты, а на самом деле, до открытости далеко. А мы хотели получить таблицы, чтобы иметь возможность сделать, например, такую карту школ, заинтересованных в программе, по районам. Вообще, правительство всегда говорило, что на участие в этой программе заявятся в основном «не выдающиеся» школы. Но на самом деле, если вы посмотрите на цифры (что мы можем сделать, благодаря тому, что они в таблицах, а не в PDF), большинство из школ – как раз-таки выдающиеся школы. То есть, это школы, в которых и так все хорошо, а это не являлось целью программы. Вот такой вот анализ — это и есть журналистика данных (data journalism). Такое использование цифр, чтобы раскопать историю и чтобы рассказать историю.

И как много времени у вас заняла подготовка этой истории — получить информацию, сделать графики и т.д.?

Как я сказал, у меня есть помощники, которые перевели данные из PDF в формат таблицы. А для создания графиков у нас есть фантастический инструмент, созданный нашей технической поддержкой, он позволяет создавать карты регионов UK по различным параметрам, просто загружая табличную информацию. Так что карта была нарисована, по сути, автоматически, а коллега из отдела графики довел ее до ума — сделал подписи к данным, и т.п. Так что в целом это заняло у меня не более 2 часов на все про все.

Сколько человек в целом работает над данными?

Для меня это основная работа, и, к счастью, вокруг много людей, кому это все интересно, и я могу подойти, попросить помочь что-то сделать. Но пока это все очень неформально, и как раз сейчас мы хотим сделать процессы более формальными, сформировать общую стратегию в области данных. Но сейчас я должен вписываться в рабочие обязанности других людей.

Кроме Data Blog у вас есть еще Data Index. Что это?

Здесь такая идея — правительства по всему миру стали открывать свою информацию. И мы подумали, что мы могли бы из этого сделать что-то полезное для людей, потому что в какой-то момент оказалось очень много сайтов, на которых были правительственные данные, и если бы мы их все свели в одно место, то получился бы такой единый поисковик по правительственной информации. Мы начали с Австралии, Новой Зеландии, Соединенного Королевства и США. То есть, по сути это поисковик по официальным базам данных.
Несмотря на то, что поиск осуществляется по внешним сайтам, пользователь все время остается на сайте The Guardian. Мы просим читателей дополнять данные, строить свои визуализации и приложения. Мы хотим, чтобы этот сайт стал точкой входа для тех, кому нужна какая-то информация.

Вы планируете поиск по базам всех стран?

Для всех стран, которые запустят официальные сайты с правительственной информацией. И мы работаем над этим — сейчас в мире около 20 стран имеют сайты с хорошей правительственной информацией, и мы их присоединяем к своему «индексу». Мы не скачиваем к себе информацию с этих сайтов, это было бы бессмысленно, она быстро бы устаревала, но мы помогаем людям эту информацию находить, в этом наша миссия.

Выходит, у вас два более или менее отдельных проекта — блог, в который вы отбираете информацию…

Которую находим интересной. Выборочно.

В процессе сбора данных для The Guardian?

Да, а также информацию, интересную саму по себе. Например, про Доктора Ху — это не та тема, о которой бы мы сделали историю в «большом» The Guardian, но это просто интересно, это так по-британски.

А The Guardian делает что-то еще с этими данными?

Мы изначально делаем много исследовательской работы для Guardian, что мы хотели, так это привлечь читателей к этому процессу. Например, мы делаем много проектов, в основе которых лежат данные. Например, ежегодное исследование зарплат высокопоставленных сотрудников крупнейших компаний. Мы делаем его в течение 10 лет, но теперь мы сделали эти данные доступными людям. Раньше мы называли это исследованием, а теперь это журналистика данных, потому что мы получаем истории из цифр.
Более того, мы сейчас стали экспертами внутри самого The Guardian, к нам приходят люди, и спрашивают: «Вот у меня есть таблица с информацией, что я могу из нее получить?» Так было в случае со школами, например. И это интересный побочный эффект, потому что раньше журналисты побаивались цифр и данных. А сейчас они стараются по-максимуму использовать их, начинают понимать, что из цифр можно получить истории.

Это очень интересно, как вы правильно заметили, журналисты традиционно боятся цифр.

Да, абсолютно. Даже можно сказать, что раньше они в какой-то мере гордились этим, гордились тем, что слабы в математике.

Большинство наших читателей из маленьких, по сравнению с The Guardian, ньюсрумов, скажите для них, какие ресурсы нужны, какие технические способности, чтобы начать отслеживать данные и публиковать базы данных?

Абсолютный минимум. Дело в том, что все, с чем мы работаем, как правило, не выходит за рамки функционала обычных таблиц, эксель или что там у вас есть. Эксель проще всего, но вы можете использовать любую программу таблиц. Для публикации мы используем Google Spreadsheets, которая доступна всем бесплатно. Мы используем инструменты для визуализации, которые тоже широко доступны – Many Eyes и Trimetric.
Я думаю, что традиционно журналисты не считали журналистику данных собственно журналистикой. Это было исследование или поиск информации. Ну, вы знаете, публиковать цифры — это разве журналистика?
Раньше мы стояли на страже своей информации, мы ее оставляли себе, чтобы она не досталась нашим конкурентам, чтобы они не могли сделать историю. Наружу выходили только готовые истории. И мы не верили, что люди могли бы что-то добавить к этой информации. Теперь все меняется. Теперь мы начинаем понимать, что мы не всегда и не во всем эксперты. Будь это Доктор Ху или академические школы, есть кто-то, кто знает гораздо больше, чем вы, и поэтому может что-то добавить. Так что вы получаете истории в ответ от читателей, и в итоге имеете гораздо больше информации.

То есть, вы публикуете данные, а другие люди потом делают из них истории?

Ну, например, возвращаясь к примеру про школы, нам пишут люди, что вот они живут в Дербишире, и все школы в достаточно состоятельных районах. Так что мы начинаем думать, и оказывается, что школы в состоятельных районах участвуют в этой программе, а школы в более бедных районах — нет.
Это дает вам новые истории и новые повороты в текущих историях, о которых вы сами и не подумали бы. Это следствие публикации данных самих по себе, следствие того, что они интересные. Это журналистика, потому что вы применяете журналистские приемы к этим данным. Вы должны отбирать данные с редакторской точки зрения. Вы должны обработать данные так, чтобы людям было легко их использовать, и чтобы они стали полезными для людей.

Давайте поговорим о трафике и деньгах. Как все это отражается на бизнесе The Guardian?

Это эксперимент для нас, но с точки зрения трафика все выглядит неплохо. Во время выборов у нас было порядка миллиона просмотров в месяц. Не очень впечатляет по сравнению с 36 миллионами, которые получает The Guardian в целом, но если смотреть по отдельным проектам, то это не так плохо. И это после одного года существования.
Так что это генерирует трафик, это хорошо для бренда и хорошо для сайта The Guardian. В долгосрочной перспективе, можно будет делать деньги на управлении и интерпретации данных. Я не очень пока понимаю, как, но мы должны быть уж совсем глупыми, чтобы не придумать что-то – здесь огромный потенциал.
Я считаю, что с журналистской точки зрения, делать такие вещи так же важно, как и писать репортажи с недели высокой моды или еще откуда-то. А в каком-то смысле это даже более важно, так как в The Guardian мы всегда боролись за открытость информации и свободный доступ к ней, а Data Blog это настоящее выражение этой идеи.

Оригинал интервью:

Simon Rogers on The Guardian’s data journalism from Nieman Journalism Lab on Vimeo.

Читайте также:

Владимир Федорин, первый заместитель главного редактора российского Forbes, сходил в Российскую экономическую школу, где провел акцию вербовки светил российской научной мысли в звезды содержательной колумнистики (в отличие от той, которую мы, как правило наблюдаем).
Светила вяло сопротивлялись, однако не менее ценным фактом, чем приобщение почтенных деятелей к публицистике стала собственная колонка Владимира о том, как надо писать эти самые колонки.
Одиннадцать ее тезисов, а также ссылки How To – ценнейшая инструкция по предмету.

К слову, интересны и ремарки Владимира, отлично пристегивающиеся к дискуссии о примате «факта» или «мнения» в современных СМИ (в других версиях: “новостной или интерпретационной журналистике” и пр.)

Вот цитата:

«Зарабатывать деньги на новостях становится труднее и потому, что сам товар, за которым охотятся агентства, газеты и телевидение, стремительно “коммодитизируется”. Хуже того, читатели привыкли к бесплатным новостям. Впрочем, равно безнадежными выглядят и и попытки проскочить в сетевое будущее за счет агрегирования чужого контента. Если вход копейка, добро пожаловать в мир совершенной конкуренции, где отсутствует такая нужная в любом хозяйстве вещь, как прибыль.
Как выделиться среди прочих производителей бесплатного сырья? Мне интересен путь, который после долгих колебаний выбрал для себя американский Newsweek. Теперь его специализация – не расследовании, не углубленная проработка еженедельных новостей. Стратегия поменялась, Newsweek стремится стать лидером в сфере мнений (opinion leader), бросив вызов глобальному чемпиону – The Economist.»

Как пишет в своем ЖЖ Константин Сонин

“Русский Forbes создает Opinion Channel”

Я также верю в поступательное движение читательских предпочтений по пищевой «факт – смыслы – идеи».

Хотя вот и противоположное мнение Леонида Бершидского в комментариях к этому старому посту

Читателю, как и в те времена, не нужно в большинстве текстов ни авторское мнение, ни авторское своеобразие — нужна хорошо собранная, правильно понятая и не слишком коряво изложенная фактура. Много вы знаете репортеров, которые сейчас умеют выполнить все эти три простых условия? Думаю, во всей московской бизнес-прессе — не более 50, да и то лишь если вы хорошо представляете себе рынок. А много ли вы знаете репортеров, у которых есть свое мнение? Таких на два порядка больше только в московской бизнес-прессе. Потому что мнение — как анальное отверстие: оно есть у каждого (с). Не знаю, как вы, а я по-прежнему готов платить свой червонец только за факты и их внятный, неэмоциональный, основанный на расчетах (хотя бы чужих) анализ. А мнениями меня и даром накормит миллион желающих, только я этих людей не знаю, а их мнений — и знать не хочу.

Такой вот Opinion Channel.

Читайте также:

Я долго работал журналистом, а потом редактором в разных известных деловых газетах и журналах. И всегда учил своих бойцов, что ньюсмейкеры – они совсем не такие, как мы, представители медиа. То, что кажется интересным нам, им кажется ну совсем неинтересным, и наоборот. Но у вас-то свои интересы, говорил я репортерам: наколбасил заметку, редактор отвязался, ну и пошел пиво пить или еще чем-то полезным занялся.

- А что же делать, если у ньюсмейкера совсем нет новостей? – Тогда крути его, вытягивай новости, а если совсем нет, спроси о планах, которые они обещали реализовать год назад. Не реализовали? – стало быть отказались. Отказались – а почему? Вот тебе и заметка рисуется.

Так рассказывал я своим парням, и у меня, понятно, был свой, редакторский интерес – полосу забить. Конечно, хочется сделать это хорошими новостями, ну или, на крайняк, нормальными. А если лето? А если единственный приличный текст забрали вперед? Вот и отказывались компании от своих планов на страницах газеты. Регулярно, надо сказать, отказывались.

Но вот, как обычно бывает в фильмах категории B, прошел год. И я уже вовсе не редактор в газете, а занимаюсь маркетингом, рекламой, пиаром и прочими вопросами в одной крупной девелоперской Компании. Как всегда не вовремя (а журналисты, как я теперь понял, всегда звонят не вовремя) раздается звонок из регионального представительства одной Очень Важной Газеты.
- Николай, скажите, год назад ваша компания заявляла о строительстве объекта в Липецке. На какой стадии он находится?
Поясню: данный Проект родился из странного диалога Нашего Самого Главного и регионального журналиста на какой-то тусовке: «Липецк вам интересен?» – «В целом да». «А сколько построите?» – «Ну тысяч 250». Естественно, журналист написал сенсацию о выходе Крупного московского Девелопера на рынок Липецкой области, а мы в компании посмеялись и думать про этот Липецк забыли. А тут звонит журналист и на полном серьезе спрашивает – как мол дела? Читай: где объект-то парни. Я естественно, как настоящий мудила-пиарщик, отвечаю ему:
- Наша компания рассматривает разные возможности развития бизнеса в данном регионе, однако принципиального решения еще не принято.
Журналист, как нормальный парень, уточняет:
- Николай, так вы уже год как изучаете, что ж до сих пор не построили ничего?
Я ему, как честный парень, отвечаю:
- Ну мы посмотрели там показатели всякие, ВРП и прочее, решили, что пока не будем форсировать проект, а сосредоточимся на более интересных рынках.
Журналист – мне (явно с блеском в глазах – заметка пришла!):
- То есть вы заморозили проект?
Я, понимая всю тему:
- Нет, что вы, мы рассматриваем разные возможности развития бизнеса в Черноземье, в том числе и в Липецке, но решения пока нет.
Журналист (якобы смирившись с отсутствием заметки):
- А какие регионы в Черноземье еще вам интересны:
Я – ему (почти в это поверив):
- Ну, Воронеж интересен.
Журналист – мне (явно, опять с блеском в глазах):
- А почему Воронеж?
Я – ему:
- Ну, самый развитый регион в Черноземье, товарооборот растет, сети скоро придут, потребление увеличивается, то се.
Он – мне:
- А когда может быть реализован проект?
Я – ему:
- Ну, года через два, но решений никаких не принято, мы изучаем возможности развития бизнеса … (и все такое).
Дальше парень быстро прощается и обещает перезвонить попозже. Перезванивает часов в 6 вечера и бодрым голосом мне говорит:
- Я хочу зачитать ваш комментарий.
- Ну, читайте.
- Как сообщил Николай Дицман, компания не планирует строительство комплекса в Липецке: «Однако при более внимательном изучении местного рынка мы поняли, что не сумеем найти достаточного числа арендаторов».
Ну и прочую мою лабуду зачитывает, завершая все тем, что я не исключаю выхода в Воронежскую область.
Я, как нормальный пиарщик, не хочу заранее обижать властей Липецкой области, потому говорю ему:
- Напишите: на данный момент не планирует, а в будущем не исключает экспансии в этот регион или Воронежскую область.
Он мне отвечает:
- ОК.
Я – ему:
- А вы что – бриф планируете?
Он – мне:
- Ну да, примерно.
На следующий день я читаю в Газете следующий материал: (название компании и сектор недвижимости, где мы работаем, убрано)

(Девелопер) споткнулся в Липецке
Компания может перенести проект строительства логистического комплекса в Воронеж
Московский (Девелопер) заморозил в Липецке проект площадью 250 тыс. кв. м с объемом вложений $120 млн. В компании ситуацию объяснили тем, что в регионе нет высокого спроса, способного обеспечить наполнение проекта. Не исключено, что компания перенесет проект в Воронеж. По мнению экспертов, Липецку не нужен такой масштабный комплекс, а в Воронеже компанию ждет серьезная конкуренция.
Директор по маркетингу Компании Николай Дицман вчера подтвердил, что компания отложила реализацию замыслов в Липецке на неопределенный срок. Ранее девелопер планировал начать в 2008 году строительство в регионе комплекса площадью 250 тыс. кв. м с объемом вложений $120 млн и сроком окупаемости семь-восемь лет. По предварительным оценкам, отложенный спрос в Липецке вближайшие четыре года должен был составить минимум 500 тыс. кв. м. «Однако при более внимательном изучении местного рынка мы поняли, что не сумеем найти достаточного числа арендаторов», – сообщил господин Дицман. «Потребность города составляет не более 50 тыс. кв. м, а мы реализуем проекты не менее чем по 100 тыс. кв. м», – пояснил Николай Дицман, добавив, что интерес компании к Черноземью остается высоким. Он не исключил, что в результате Компания построит комплекс не Липецке, а в Воронеже, который и по уровню развития розничной торговли, и по территориальному расположению выглядит более предпочтительным для размещения масштабных проектов.

Ну и дальше всякие комментарии экспертов.

К чему я рассказываю эту историю? Понятно, что писать им было не о чем. Понятно, что журналист, может, и осознал, что темы нет – хотя далеко не факт. Понятно, что редактору нужно было забить полосу, а время было 6 вечера. Все это понятно. Но посмотрим на сухой остаток.
Фактически моя компания как не планировала ничего строить ни в Липецке, ни в Воронеже, так и сейчас не планирует. А в искаженной картине медиазеркала получается, как будто мы уже буквально экскаваторы в Липецк привезли, яму под фундамент вырыли, а потом – раз, передумали, и везем всю эту хуйню в Воронеж на больших железнодорожных платформах. И именно в этот момент журналист решил мне позвонить, и узнать как дела.
Поэтому, мои дорогие бывшие коллеги, хочу сказать вам: в погоне за затыканием дыр старайтесь не забывать, что помимо медиаизмерения есть и другая, настоящая реальность. И наша общая задача – сделать так, чтобы отличий между этими двумя мирами становилось меньше, а не больше.

Читайте также:

Редакторы и корреспонденты часто мучаются в поисках тем для статей. На самом деле тем великое множество. Мы ходим по ним, как по траве или асфальту, цепляемся за них, как за ветки в лесу, и никуда от них не денемся, как никуда невозможно деться от песка в песчаную бурю. Если вы не можете найти тему, уйдите из профессии. Журналистика – это не ваше.

Потому что это означает, что вас все устраивает. Точнее, вас может не устраивать зарплата и погода, но вы довольны тем, как устроен мир. А для журналиста это смертельно.

Ведь журналистика рассматривает окружающую действительность исключительно как вариант.

Значит, есть масса других вариантов, которые не осуществились. Что мешает вам писать об этих упущенных возможностях? О том, что могло бы быть, и что на самом деле было, потому что познание прошлого бесконечно.

Не хотите о прошлом – пишите о развилках, на которых мы сейчас находимся. Каждая точка допускает движение в любую из сторон. И вашей журналистской и человеческой жизни не хватит, чтобы разобраться с одним только сегодняшним моментом и всеми его развилками. Или займитесь перепрогнозированием будущего. Оно меняется постоянно, и нет таких законов, которые бы предопределили, что из точки А мы обязательно придем в точку В, и что эта точка В будет именно такой, как мы задумали в точке А.

Есть два режима работы мозга: поиск ответов и поиск вопросов. Оставьте ответы начинающим и займитесь вопросами.

Потому что главный ограничитель свободы слова – это мозги журналистов, нежелание постоянно выяснять, кто мы, где мы и куда мы.

Раньше еще можно было ссылаться на советскую цензуру. Но теперь ее нет, а все прочие цензуры мешают журналисту, как определенная часть тела мешает танцору.

Наконец, наша понятийная картина мира еще более не точна, чем фактологическая. Если о чем-то принято думать каким-то определенным образом, то это принято только потому, что одним оно выгодно, а другим думать попросту лень. Вам тоже лень выполнять свою профессиональную обязанность? И вообще почему вас устраивает та система координат, в которой мы живем? Почему вам хватает тех слов, которыми мы общаемся? Ведь большинство слов еще не придуманы!

Окружающий мир для журналиста – это клубок противоречий, и чем больше противоречий вы видите, тем профессиональнее вы становитесь.

Наоборот, любая гармония должна уничтожаться с такой же яростью, с какой разъяренная собака набрасывается на врага. Это бой не на жизнь, а на смерть. Если не уничтожите в душе гармонию вы, она уничтожит вас, превратит в овощ за редакционным компьютером, как уже превратила многих ваших коллег.

Журналист по своей сути обречен не иметь устойчивой картины мира, постоянно перезагружая свои мозги и удаляя еще вчера казавшиеся правильными файлы. Это жизнь даже не на вокзале с постоянной сменой спутников, а на плоту в бушующем океане. Каждая волна пытается опрокинуть этот плот. И, наверное, его когда-нибудь опрокинут. Масутацу Ояма, создавая Кекушинкай-карате, стремился поставить своих учеников между жизнью и смертью. Журналистика – это помещение человека между мудростью и сумасшествием. Все остальное – не более чем бесконтактная имитация.

Читайте также:

Можно ли написать интересную статью, не исказив факты? Хотя бы на самую малость, не заметив то, что не ложится в статью, и добавив важности тому, что в статью ложится, но в реальности совсем не важно.

Ирина Майорова в книге «Про людей и звездей» описывает, как сочиняли тексты в газете «Бытие» («Жизнь»). Одни люди собирали кубики-факты, другие (рерайт) складывали из этих кубиков мозаику-историю. Получалось по принципу «все это было, но ничего этого не было». Мои знакомые из этой газеты подтверждают, что рядовое происшествие в статье превращалось в «жуткую драму», по возможности туда вплеталась еще и любовь, а дети непременно оказывались «безгрешными ангелами».

Без этой крайности, наверное, бульварную газету не будут читать. Но вопрос «Что первично, факты или история?» оставлен без ответа даже в качественных изданиях. С одной стороны, мы должны писать так, как есть, потому что писать по-другому не имеет смысла. Наш товар – информация, которая помогает ориентироваться в окружающем мире. С другой стороны, если мы напишем все, как есть, написанное окажется в стиле Сократа: «Я знаю, что ничего не знаю. А вы не знаете даже этого». Едва ли редактор решится поставить в номер статью с таким выводом.

Зато даже в качественных изданиях «на ура» идут статьи другого типа. Когда журналист что-то придумал, позвонил эксперту, тот сказал, что такое может быть. Затем источник (?) не подтвердил, но и не опроверг. Вытаскиваем деталь, которая подтверждает гипотезу. Добавляем комментариев о том, кому и почему происходящее выгодно, и история готова. Все понятно, кто, кого, зачем. Не понятно только, как происходящее соотносится с действительностью. Или это не важно? Не зря же говорят, что журналистика – это разновидность шоу-бизнеса с поправкой на политическую конъюнктуру.

Американский медиаконсультант Рой Питер Кларк в одной из колонок рассказывает про студентку, которой поручили написать репортаж про инвалидов-колясочников. «Она встретилась с ними и написала восторженную статью о триумфе человеческого духа. Спустя некоторое время она призналась, что инвалиды произвели на нее ужасное впечатление. Они были капризные, развязные, раздраженные, некоторые к ней приставали, противные, похотливые. Я спросил, почему она не написала про это. Она ответила, что хотела написать хорошую историю о людях, преодолевающих препятствия».

Рой Питер Кларк винит во всем архетипы – базовые сюжеты, которые живут в нашем сознании, и которые заставляют рассматривать мир через их призму. Редакторские архетипы я испытал на себе, когда в самый разгар дела ЮКОСа сдал статью о предложении какого-то сенатора ужесточить конфискацию имущества с комментариями экспертов, что это предложение – глупость. Но начальство усмотрело в сенаторской инициативе попытку обобрать МБХ до нитки. Статью вернули, добавили «правильных» комментариев, и статья пошла на первую полосу. По-моему, ее даже активно потом цитировали.

Хотя как надо поступать, я не знаю. Потому что самые популярные и высокооплачиваемые репортеры свои статьи именно выдумывают. Т.е. сочиняют историю у себя в голове, а факты используют ровно настолько, насколько они для этой истории подходят. Если же факты не подходят, тем хуже для фактов. На моих глазах на учредительном съезде «Справедливой России» журналистка буквально набросилась на одного из лидеров партии Александра Бабакова и пять минут вырывала у него признание, что СР будет выставлять второго преемника на президентских выборах (первого выставит ЕР). В конце концов г-н Бабаков сдался и что-то признал, а журналистка потом построила статью на этой фразе.

Валерий Панюшкин на мое замечание, что в его репортажах повторяются одни и те же сюжеты, только в разных местах и с разными героями, посоветовал прочесть «Четыре цикла» Борхеса. Там говорится, что историй всего четыре: о штурме города (Ахилл и Троя), о возвращении (Одиссей), о поиске (путешествие за золотым руном) и о самоубийстве бога (Христос и др.). «Сколько бы времени нам ни осталось, мы будем пересказывать их – в том или ином виде», – пишет Борхес. А Панюшкин, когда описывал драку на передаче «Свобода слова» перед думскими выборами 2003 года, назвал охранника Жириновского Олега Малышкина «человеком-горой» (рост – 170 см). Сама же драка превратилась в поединок Давида (экономист Делягин) с Голиафом (Малышкиным), которого Делягин, если верить Панюшкину, неожиданно для всех побил.

Но, может быть, журналистам именно за это и платят деньги – чтобы они структурировали окружающую действительность в привычные сюжеты? Не важно, что все было не так. Главное – нам понятно, и мы спокойны. Иначе мучились бы, как Сократ, что ничего не знаем и не узнаем. Только моя знакомая, которая одно время работала юристом в издательском доме, а теперь подалась в судьи, любила говорить, что «средство массовой информации – это не есть средство информации».

Читайте также:

Не знаю, как вы, а я все еще помню времена, когда считалось, что периодическое деловое (да, впрочем, и всякое) СМИ не должно по стилю отличаться от телетайпной ленты ТАСС. В те времена одной из популярнейших фраз была «дайте читателю факты, он сам разберется», считалось круто, когда редакция декларировала отсутствие собственной позиции по освещаемому вопросу, а верх профессионализма журналиста заключался в следовании конструкции «автор не может иметь точки зрения, он должен излагать только факты».
Примерно тогда же я познакомился с термином «диктофононосец», а также с прогрессивным жанром «колонка» — единственным местом в издании, где можно было разговаривать с читателем человеческим языком. Правда, не смотря даже на такую волнующую возможность, эти островки человечности почему-то делались плохопишущими и мелкодумающими людьми, а вместо собственно «колонки» занимали эти тексты целую страницу.
В те же времена я застал дискуссию о том, насколько правомочно фраза «редакция может не разделять точку зрения своих авторов», и парень, который доказывал, что это бред (“у нас либо есть мозг и мы, разобравшись в ситуации, понимаем о чем мы пишем, или нет”) остался в позорном меньшинстве.
С тех пор нам в наследие достались зафиксированные в редакционных документах памятки сотрудникам, что в новостной заметке должно быть не менее N комментаторов, представляющие разные точки зрения. Соответственно, сразу после лида и справочной информации о компании-герое, мы получаем пять бессмысленных абзацев, каждый из которых начинается одной из следующих конструкций: «однако», “тем не менее”, «с ним не согласен», «аналитик из компании Х, считает, что», и все – от автора и его редактора до [уже] искушенного в таких историях читателя – понимают, что лучше бы на этом месте напечатали какой-нибудь анекдот или, скажем, прогноз погоды.

Сегодня уже не так много проблем с понимаем того, что редакция может иметь свою позицию по излагаемому вопросу, а журналист имеет право в статье высказывать собственную точку зрения (слава богу, это записано в Законе о СМИ). Появились издания, которые профессионально это делают. Но время от времени я сталкиваюсь с людьми, которые требуют от меня «оставить в статье только факты».
Специально для них, а также под воздействием колоссальной личной потребности в СМИ-личностях и личностях в СМИ, я с удовольствием привожу сслыку на текст Андрея Архангельского в газете Взгляд про «объективность» и «субъективность» в медиа. Я полностью с ним согласен.

Читайте также: