У одной крупной российской компании в офисе есть зал ожидания. Это не РЖД, не вокзал, и не аэропорт «Шереметьево». Это фармацевтическая компания, а зал ожидания ей нужен, чтобы держать там людей, которым нужно попасть на прием к кому-нибудь из сотрудников. Например, к генеральному директору, или менеджеру по закупкам.

– Почему у вас тут очередь, как в поликлинике? – спросила я пиарщика.
– А как же может быть по-другому? – удивился он.

Вообще интересно было бы разобраться, что должно происходить в голове у людей, да и всей компании в целом, которые не видят мир без размещенного в его центре огромного зала ожидания, где каждый пришедший должен провести минимум два часа. Эдакий навечно сорванный дед-лайн. Бизнес-процесс, стрелки которого стоит один раз перевести на два часа вперед, как все сразу встанет на место. Однако компания предпочла создать такое технологическое звено, как «зал ожидания», Ну да бог с ними. Мне интересней другое.

Например, то, как однажды Андрей Иванов, редактор питерской газеты «Час Пик» пошел в туалет, а вернулся с лекцией на профессиональную тему.

Когда-то давно, в пору моих начинаний на ниве журналистики, которые происходили в питерской газете «Час Пик», мы с моим редактором Андреем Ивановым, большим выпивохой и хорошим журналистом, посетили одну вечеринку. Иванов пошел в туалет, а когда вернулся, спросил, видела ли я там «одну прикольную вещь». Что это была за вещь, я если честно не помню, да и, признаться, особо тогда в туалете ничего не рассматривала. «Настоящий журналист обращает внимание на все и везде. В любом месте и в любом состоянии. Потому что рано или поздно все может пригодиться»,– сказал Иванов и, икнув, пошел дальше. Видимо подмечать мелочи. И он совершенно прав.

Когда приходишь в компанию на интервью, надо помнить, что важны не только факты и сюжет, но также мульки и фичешки. Причем, последние иногда даже важнее. Герой заметки может скрытничать, нести околесицу или просто оказаться неинтересным собеседником. Тогда собственные наблюдения вполне способны вытянуть текст. С их помощью можно будет создать образ компании, атмосферу и настроение. А данные… данные, так или иначе у вас будут. В конце – концов, мы живем в век информации, не так ли?

Мне нравятся два определения жанра «репортаж»: «Рассказ очевидца, содержащий эффект присутствия». И «Не только сообщить о событии, но и дать возможность его пережить».

А вот один из тезисов репортажестроительства от Михаэля Халлера, гуру этого жанра:

«Преодолеть дистанцию, чтобы сделать близким далекое и чужое. Это далекое и чужое проявляет себя через переживания журналиста, которыми он хочет поделиться».

Даже если вы не пишите репортаж, имейте в виду этот тезис про наблюдения и переживания. И подмечайте фишки. Это – ваш актив.

Вообще про подмечание деталей сказано много. От Чака Паланика до учебников по журналистике. Но вопрос только в том, что фишки надо добыть, их надо еще уметь отстоять. В тексте. Редкий пиарщик (и тем более герой заметки) не захочет выкинуть из вашего текста пару ярких деталей.

История с фармацевтической компанией закончилась так. Два часа ожидания, невыразительная фактура, не самый яркий инфоповод, но интересный владелец бизнеса, где «зал ожидания» вполне гармонично дополняет образ, как, собственно, и историю о том, что происходит на рынке, как эта компания оказалась в лидерах, зачем ей нужен этот «приемный покой» и почему она может себе его позволить.
Ну и в конце-концов, это было просто забавно.

В самой компании, правда, эту информацию забавной не сочли. Скорее — наносящей урон репутации. Правда, объяснить, что именно «уронится», не смогли. Вот и славно. Всегда подмечайте фишечки и умейте их отстаивать. Мое глубокое убеждение, что хороший и честный текст важнее, чем хорошие отношения с ньюс-мейкером. Как поругались, так и помиритесь. Это в конце-концов всего лишь работа. А вот превратить среднюю заметку в классную, после выхода номера уже не получится.

Читайте также:

Тебе задают только один вопрос. Перед тем как ты получаешь диплом журналиста, тебе предлагают такое задание: представь, что ты репортер. Работаешь в ежедневной газете в каком-нибудь большом городе, и вот, в канун Рождества, редактор тебе говорит, что нужно сделать заметку. Несчастный случай со смертельным исходом.
Ты приезжаешь на место. Полицейские и врачи уже там. Соседи в домашних халатах и тапках толпятся у двери в квартиру, в мрачном многоквартирном доме трущобного типа. В квартире, под новогодней елкой, рыдают молодые родители. Их малыш подавился елочной игрушкой, задохнулся и умер. Ты записываешь все детали, имя ребенка, возраст и все такое и мчишься обратно в редакцию — время близится к полуночи, — чтобы успеть написать экстренную заметку в утренний выпуск.
Ты приносишь заметку редактору, и он говорит, что статья не пойдет, потому что ты не указал, какого цвета была игрушка. Красная или зеленая? Посмотреть было нельзя, а спросить ты как-то не подумал.
Статья прямо просится на первую полосу, и у тебя есть выбор.
Позвонить родителям и спросить.
Или же не звонить и потерять работу.

Чак Паланик, “Колыбельная”

Дальше, герой будет говорить о том, как выкрутился из этой ситуации. Он скажет экзаменаторам, что позвонил бы в полицию: «Такие вещи должны быть записаны в протоколе. Игрушку должны запечатать в полиэтиленовый пакет и сфотографировать, как вещественное доказательство».
Ни в коем случае он не стал бы звонить родителям после полуночи в канун Рождества.

Ему ставят низкую оценку, и он еле-еле получает диплом. Это очень похоже на историю про этику. Вполне возможно: «Это пресса. Четвертая власть». А может про внимание к деталям.

Чтобы стать хорошим репортером, нужно освоить всего один навык: научиться отличать подробность от детали. Детали — в текст, подробности — в топку.

Максим Котин, журналист «Секрета Фирмы», автор необычного делового бестселлера «Чичваркин Е…гений». Много ярких наблюдений для газеты “Акция” здесь.

Детали и подробности.

На самом деле, вопрос о цвете игрушки очень правильный.

…вместо этики я научился говорить людям только то, что им хочется услышать.
Я научился письменно излагать факты.

Ну а дальше была работа.

Теперь я репортер, в ежедневной газете в большом городе, и мне не нужно ничего представлять.
Мой первый реальный ребенок был в сентябре, в понедельник утром. Не было никаких елочных украшений. Никто из соседей не толпился вокруг жилого трейлера в пригородной зоне. Один полицейский врач сидел с родителями на кухне и задавал им стандартные вопросы. Второй полицейский врач отвел меня в детскую и показал кроватку и все, что обычно в кроватке бывает.
Стандартная процедура включает следующие вопросы: «Кто обнаружил ребенка мертвым?», «Когда его обнаружили мертвым?», «Перемещали ли тело после того, как его обнаружили мертвым?», «Когда ребенка в последний раз видели живым?», «Ребенок был на грудном или на искусственном вскармливании?» Вопросы кажутся беспорядочными, но врачам ничего другого не остается, как только копить данные для статистики и надеяться, что когда-нибудь они сложатся в систему.
Детская была выдержана в желто-синих тонах. Занавески в цветочек на окнах, белый плетеный комод с выдвижными ящиками — рядом с кроваткой. Белое кресло- качалка. Над кроваткой висела игрушка-мобил из желтых пластмассовых бабочек. На плетеном комоде лежала книжка, открытая на странице 27. Синий ковер на полу. Вышивка в рамочке на стене: «Рожденный в четверг — далеко пойдет». В комнате пахло детской присыпкой.
Может быть, я не усвоил этику, но зато я научился замечать детали. Несущественных деталей не бывает. Любая деталь достойна внимания.
Книжка, лежавшая на комоде, называлась «Стихи и потешки со всего света». Книга была библиотечная».

Прочитайте, узнаете, что было дальше. “Колыбельная” — правда, сильная книга.
Ну или вот еще кусочек.
Про хлеб репортера, вопросы, детали и подробности.

Мой второй случай смерти в колыбельке — в большом блочном многоквартирном доме на окраине центра. Несчастье случилось под вечер, ребенок умер прямо на детском высоком стульчике в кухне. Когда я приехал, нянька рыдала в спальне. В раковине на кухне была гора грязной посуды.
Когда я возвращаюсь в редакцию, Дункан спрашивает:
— Раковина одинарная или двойная?
Еще одна подробность о Дункане: он плюется, когда разговаривает.
Двойная, говорю я ему. Нержавеющая сталь. Отдельные краны на горячую и холодную воду, ручки кранов фаянсовые. Насадки-рассекателя нет.
И Дункан говорит:
— Марка холодильника?
Крошечные капельки его слюны мерцают в резком электрическом свете. Я говорю: «Амана».
— Есть у них календарь?
Слюна Дункана брызжет мне на руку и на щеку. Работает кондиционер, и слюна кажется очень холодной.
Есть, говорю я ему. С изображением старой каменной мельницы — такой, которая с водяным колесом. Подарок от страхового агента. В календаре был отмечен день, когда вести малыша в поликлинику. И день защиты диплома по общеобразовательной подготовке у мамы. У меня записаны обе даты и фамилия детского врача. И Дункан говорит:
— Черт, отлично работаешь.
Его слюна высыхает у меня на коже и на губах. На полу в кухне был серый линолеум. Розовый кухонный гарнитур, прожженный в некоторых местах сигаретой. На столике рядом с’раковиной лежала библиотечная книжка. «Стихи и потешки со всего света».
Книга была закрыта, но когда я ее приоткрыл и дал ей свободно упасть на стол вверх обложкой — в надежде, что книга сама раскроется на странице, до которой ее дочитали, — она раскрылась на странице 27. Я взял карандаш и поставил галочку на полях.
Мой редактор хитро прищуривает один глаз. — А остатки какой еды, — говорит, — были на грязной посуде в раковине?
Спагетти, говорю я. С томатным соусом. Соус с грибами и чесноком. Я проверил мусорную корзину под раковиной.
Двести миллиграммов соли на порцию. Сто пятьдесят килокалорий. Я сам не знаю, чего ожидал найти. Может быть, что-то, что помогло бы понять причину…

Кому-то еще кажется, что эта история про этику?

Читайте также: