Я уверен, это чувство вам знакомо. Такое стекловатное ощущение, что вы точно представляете, как должно быть, но не можете никому этого доказать. Не знаю как вы, но я живу с этим практически всю жизнь.

Я всегда знал, ради чего встаю утром с постели, что по-настоящему важно и в чем лично для меня реальный кайф. До того как появился на свет мой сын, это вообще было единственным, что меня по-настоящему заботило. Кроме секса.

За дюжину лет репортерской работы я кое-как вскарабкался с позиции фрилансера в бюллетене «Налоги и жизнь» до репортера, порой востребованного даже некоторыми известными российскими журналами, уж какие тут есть. За эту дюжину лет я, кажется, довольно сильно изменился.

Поднатарел в десятипальцевой печати. Научился не ссать, интервьюируя участников золотой сотни Fobres. И узнал, что геморрой — это не только затертая метафора.

И как-то так получилось, что в процессе взросления мои политические и эстетические взгляды развернулись на сто восемьдесят. Но кое-что все-таки осталось неизменным.

Прежде всего — убеждение, что вся эта эпическая в своей нелепости журналистская суета, производящая на свет районные вестники и рекламоемкие столичные журналы, нужна только для того, чтобы где-то на излете информационного импульса один человек нашел в себе силы и мужество собрать все отдельные кусочки шокирующих и ошеломляющих событий в единую картинку. И создал НАСТОЯЩУЮ, БОЛЬШУЮ ИСТОРИЮ.

Увлекательную, как детектив про Перри Мейсона, глубокую, как колодец в Сахаре, и достоверную, как российский общегражданский паспорт.

Проблема в том, что мне редко удавалось убедить в этом кого бы то ни было, кроме моей мамы. Протаскивая с переменным успехом большие жанры в современную российскую журналистику, я неизменно чувствовал себя кем-то вроде наркокурьера, засунувшего посылку в анальное отверстие и непринужденно улыбающегося на таможне.

За многие годы в этом смысле в моей стране мало что поменялось. Возьмите события этого года. Из Банка Москвы украли 10 миллиардов долларов — 1/25 доходной части бюджета страны прошлого года. Посреди какой-то речки ни с того ни с сего потонула лодка и унесла жизни десятков людей — трагедия, ужасающая прежде всего своей тривиальностью и абсурдностью. Какие-то отвязные маргиналы, назвавшие себя арт-группой «Война», начинают играть с Системой — и вот уже на кону их свобода (чем не история про всех нас, будь то защитник леса за окном или политически неопытный олигарх?). Эти и подобные события, достойные пера Достоевского, или хотя бы Вулфа, остаются сверкающим новостным бисером — рассыпанными осколками сосуда, который никогда не был целым.

Российская пресса напоминает шизофреника на той стадии развития, когда он уже не может держать одну мысль дольше двух минут и только реагирует на внешние импульсы.

Многострадальная книжная индустрия вряд ли станет спасителем больших правдивых историй, рассказанных с увлекательностью голливудской драмы или русского романа. Путь книги (от типографии до магазинной полки) и денег (в обратном направлении) занимает от полугода до года. Причем деньги иногда на обратном пути пропадают. (Кажется, депозит будет выгоднее).

Мой ответ на все это: FastBook.

Большой осиновый кол в традиционную бумажную индустрию, которая все никак не может подохнуть.

Новый способ доставки смыслов в мозг человека — напрямую без посредников.

Первый честный способ чтения, при котором половина, а не десятая (это еще в лучшем случае) доли продаж причитается автору, а не тем, кто сверху.

FastBook — это книга, которая пытается рассказать большую историю, основанную на событиях сегодняшнего дня. FastBook — это книга, которая распространяется только в цифровом формате. FastBook — это книга, которая описывает реальные события нашей жизни вскоре после того, как они произошли, а не спустя полтора года (потому что не связана с неповоротливой печатью). FastBook — это книга, которая читается быстро, потому что она длиннее самой длинной журнальной статьи, но короче обычной книги, которая пишется подлиннее зачастую только для того, чтобы заполнить страницы. Наконец,FastBook — это книга, написанная без политической и рекламной цензуры больших издательских домов и давления устаревших форматов и жанров.

Скажете, я сошел с ума? Определенно. Но как и все вокруг меня, я просто пытаюсь сделать нашу жизнь хоть как-то лучше, скопировав то хорошее, что уже придумано до меня. А формат быстрых книг придумали барыги из Amazon — у них он называется Amazon Kindle Singles (направление активно развивается и недавно скопировано Apple). Я лишь перекроил затею под российские реалии и добавил в нее элемент эстетики. Ко всему прочему FastBook — это штука, у которой есть дизайн.

Если у вас имеется iPhone или iPad (а в наши дни, кажется, даже у стажеров McDonalds есть хоть один этот дивайс), вы можете прямо сейчас познакомиться с первым результатом этой авантюры, в которую я пустился с горсткой единомышленников — аутсайдеров новостного мейнстрима. А именно — почитать инсайдерскую историю самого противоречивого российского медиамагната Арама Габрелянова.

Создатель газеты «Жизнь» недавно получил в управление легендарные «Известия» — сможет ли король таблоидов преобразиться и стать респектабельным издателем? Вот вопрос. Это история не только о том, как выглядят будни российской желтой прессы. Но и о том, может ли человек действительно изменить себя и выйти за пределы предписанного ему судьбой успеха.

Наши новые книги-fastbook можно будет найти на сайте авантюрного издательства Hocus-Pocus. Там уже есть анонсы некоторых новых историй (поставьте like, чтобы подписаться на обновления в фейсбуке или подпишитесь в твиттере — и вы не пропустите новый fastbook).

Читайте также:

Пока судят Ассанжа, его дело живет. Пусть и в более спокойной от скандалов и разоблачений манере.

DocumentCloud — стартап для журналистов. В облако для репортеров можно загрузить документ, имеющий публичную значимость. После обработки документа программой, он будет связан по датам и персоналиям с релевантными документами, имеющимися в базе.

Доступ к бета-версии сайта стали предоставлять меньше года назад, но уже на этой неделе сайт отпраздновал пересечение первой важной черты — миллион страниц загруженных документов, 65 000 самих документов и 10 000 из них — в публичном доступе.

Стартап является совместным проектом представителей The New York Times и ProPublica.

Читайте также:

Экономический спад привел к деградации прессы. Это утверждает профессор Свободного университета Берлина Клаус Бек, который исследовал, как выживают в кризис немецкие СМИ.

Рекламный рынок в Германии в прошлом году упал на 10%. В прессе рекламы стало меньше на 16%, на телевидении — на 10%. По сравнению с благополучным началом двухтысячных рекламные сборы уменьшились на треть — до уровня середины девяностых.

Недостаток денег привел к тому, что тематический спектр журналистских материалов сузился, качество расследований ухудшилось, рекламодатели и пиарщики почувствовали себя в СМИ хозяевами, а журналистика как профессия потеряла привлекательность в глазах многих, кто в ней работает.

Многие уже не работают. Журнал Spiegel закрыл телевизионный проект, уволив 52 журналиста. Издательский дом Gruner&Jahr, выпускающий газету Financial Times Deutschlands и три экономических журнала, объединил четыре редакции в одну, уволив из 361 сотрудника 80 и сократив зарплату еще 90. При этом журналистов обязали писать по своим темам во все издания «во всех жанрах и рубриках».

«Издатели ничего лучше не придумали, как любыми способами сокращать расходы. Тем более, что в журналистике качество не поддается прямому измерению, и велик соблазн делать одну и ту же работу более дешевым способом. Но дешевизна ведет к потере качества почти всегда», — утверждает профессор Бек.

Профессор вместе с коллегами опросили 1,5 тыс. журналистов немецких СМИ. Три четверти опрошенных (78%) признались, что рекламодатели с наступлением кризиса стали навязывать им выбор темы, чтобы статья была «обрамлением соответствующей рекламы». Две трети (61%) сталкивались с отказом от публикации их критических статей, чтобы не ссориться с рекламодателями.

Две трети (64%) пожаловались, что из-за чрезмерной загруженности вынуждены сокращать время на исследование темы, и материалы оказываются поверхностными. Половина (48%) из-за нехватки времени заполняют полосы своих изданий перепечатками из информагентств и интернета. Примерно столько же (47%) готовят материалы, которые «находятся на границе между журналистикой и PR».

Журналистика все чаще оказывается непозволительной роскошью.

Телеканал Free Sender в нынешнем году уменьшил бюджет новостной редакции втрое. Телеканал Pro Sieben и вовсе распустил своих журналистов-новостников и заключил контракт на покупку новостей у другого канала N24 до 2016 года. Очевидно, до этого времени улучшений руководство телеканала не прогнозирует.

В России, где рекламный рынок в минувшем году упал на 27%, в том числе в прессе — на 43%, впору сказать: нам бы их проблемы. Только сомнительно, что сработает в этот раз поговорка «что немцу смерть, то русскому — хорошо».

Читайте также:

Беспорядки в Москве, Санкт-Петербурге и Ростове-на-Дону — знаковое явление. Опустим политическую и социальную подоплеку и возможные последствия. Это первое крупное событие в истории России, где социальные сети сыграли первую скрипку.

Это совершенно новый формат событий, когда соцмедиа — не отражение реальности, а её главный инструмент. Ни один другой канал не мог быть более эффективным для сотен и тысяч людей, разделенных географически и даже не знакомых друг с другом, однако объединённых некой общей идеей и стремящихся выполнить определенные функции. Граница между мирами была попросту сметена. Когда события на улицах Москвы в онлайн-режиме отслеживалась и отмечалась сотнями человек, когда страницы подобных хроник читались и комментировались тысячами людей, когда координация действий, оперативное «наблюдение» велось в Твиттере, а в ЖЖ и форумах разразилась настоящая информационная война по интерпретации событий и «поднятию победного флага», можно смело сказать, что наступила новая эпоха.

СМИ на фоне соцмедиа выглядели блеклыми и официозными. Информация, публикуемая прессой, устаревала быстрее, чем редакции успевали сформировать собственную точку зрения. Народ валом валил в соцсети — туда, где фото и видео десятками выкладывались прямо с места событий, где постоянно «комментили» непосредственные участники событий.

Как заметил один активист в своем блоге, за одни сутки его Твиттер-аккаунт «зафолловили» 3500 человек. Любопытная статистика LiveJournal.com: за последние 30 дней активность проявило 990 000 человек, из них 530 000 — «активничали» именно в последние 7 дней.

«Так что там, в Балашихе?» — спрашивает блоггер и добавляет: «Ждём информации из Балашихи. Пойду поищу их сообщества, там пробью». Уже через час он получает комментарий: «Живу в Балашихе, на Первомайской (можете поглядеть по гугл мапе, недалеко от шоссе). Никаких ништяков тут не наблюдается. В принципе у меня из окна нормально видно само шоссе, так что если будет появляться что-то интересное, я отпишусь». На одной из фотографий можно было увидеть, как над головами митингующих был поднят ноутбук с включенной веб-камерой — вот она, цифровая революция! Никогда ранее не было такого ощущения причастности к происходящему, включенности в процесс и «многоглазой» осведомленности.

Какие выводы? Во-первых, стало совершенно ясно, что соцсети — удел не только скучающих пиарщиков и особо продвинутых медиа-агентств. Это сила, способная разгоняться до грандиозных масштабов. Во-вторых, не стоит думать, что пара полуживых фейковых сообществ — это и есть работа с соцсетями. Они живут по собственным законам. Не зря же Марка Цукерберга назвали человеком года.

Читайте также:

Интерактивные, вебдванольные, новые медиа не возникли из пустоты. Мартин Белам из Гардиан показывает, как развивалось цифровое взаимодействие производителей и потребителей информационного конента.

В 1939 году было изобретено устройство, поставляющее газету в дом по факсу

Устройство просуществовало недолго, но еще неизвестно, как долго мы будем видеть рекламу вроде «читайте наc на IPad».

Дэн Кэтт, коллега Мартина по работе в Гардиан, иногда носит футболку с телефонным номером:

Для него это простой способ сказать человеку его поколения, что он — британец. Номер принадлежит телепередаче для подростков, выходящей в 70-80 годы. Целиком передача была простоена на интерактиве с аудиторией, что для того времени казалось революционным.

Теперь вот такой кадр вечернего шоу на BBC, где Мартин также успел поработать, уже никого не удивит:

Мартин предполагает, что через 30 лет футболка с хэштегом будет милым ностальгическим нарядом.

Каждый новый способ общения принижает предыдущий. Еще недавно «ну отправьте нам информацию на факс» считалось отказом её получить, теперь твиттеряне также воспринимают просьбу сообщить о проблеме на e-mail:

Раньше, заключает Мартин, в медиабизнесе были «читатели» и «покупатели»=рекламодатели. С такой развитой обратной связью, как сейчас, читатели становятся на ту же ступень, покупательскую. А СМИ смещаются от позиции рупора к платформе, где журналисты, рекламодатели и читатели совместно создают продукт, лучший, чем если бы каждый их них действовал по отдельности.

Читайте также:

На этих выходных на Рукемпе, который пройдет на «Стрелке» будем тестировать идею образовательного проекта для медиаспециалистов, основанного на модели компетенций – «Медиавер».

Странная идея, несбыточная мечта, крутой концепт, плюс призрачные шансы. Будем просить аудиторию нас мочить, авось что-нибудь здравое и выгорит. Заходите на нашу секцию, будем вместе вскрывать карту компетенций журналиста.

Ключевые понятия:

• Дорожная карта знаний
• Навигатор в мире образовательных мероприятий
• Университет без стен и учебной программы
• Бесконечное образование
• Индивидуальный образовательный трек
• Путь героя
• Обучение действием
• Принцип кафетерия
• Карта компетенций
• Мне нужно знать только то, что нужно, а что не нужно знать – не нужно
• Постоянный рост при оперативной смене задач
• Работа над краткосрочными, локальными проектами

Дальше – человеческим языком.

Фаза 0. Исходные тезисы.

Отправная точка 1. Гипотеза средней достоверности: медиазнание – «то, что вам нужно знать для работы в этой сфере» — можно удобно разложить на некие образовательные модули, и при этом этих модулей будет не астрономическое количество.

Отправная точка 2 (связана с первой): людей, заинтересованных в медиазнаниях можно разделить на считанное количество групп (у меня получилось 6).

1. журналист (повышение квалификации)
2. пиарщик (поиск ключика к СМИ)
3. топ-менеджер (знать, чтобы не вляпаться)
4. сотрудники отдела внутренних коммуникаций (недомедийщики (интранет, корпСМИ) в тисках корпоративных задач)
5. “райтеры” (те, кто по долгу службы вынуждены писать тексты – аналитики, руководители проектов, маркетологи и пр.)
6. «издатель» – медиапредприниматель (понимать, как создавать аудиторию и как ее продавать)
Подробнее здесь

Хотя, конечно, дробить классификацию «игроков» можно (и нужно) дальше. Для журналистов, например, учитывать специализацию, или тип СМИ. У пиарщиков, например, выделить «пиарщика обыкновенного» и «пиарщика начальствующего», у которого появляются задачи определения целей (не побоюсь этого слова – «стратегии») и контроля результата («оценка эффективности работы пиар-отдела» – очень популярный топик) и так далее.

Отправная точка 3: все они, несмотря на кажущуюся разницу в решаемых задачах, нуждаются практически в одном и том же наборе «кубиков» (законы функционирования медиа одни, как ни крути).

Удивительно, но факт: если представить себе ключевые проблематики для автора (написать заметку), специалиста по медиарелейшнс (впарить тему), топ-менеджера в контексте общения с прессой (не сесть в лужу) и пр., то окажется, что набор “модулей”, требующийся для обучения этим штукам окажется практически один и тот же.

Набор «кубиков», причитающийся на каждый такой тип, я назвал «профессиональным профилем». И допустил, что он может быть описан с какой-то разумной точностью. Т.е. в моменте список кубиков для каждого профиля конечен. Как конечен и общий перечень этих кубиков, откуда они берутся для составления каждого “профессионального профиля”.

Сложив А и Б возникла идея навигатора по образовательным проектам, где каждый образовательный продукт был бы разложен по ячейкам-модулям (темам, вопросам). И все, что требовалось далее — наполнить эти ячейки содержанием (тут как бы жирный смайл) – т.е. собственно лекциями, практикумами и пр.

Фаза 1. Профессиональные профили.

Спасибо, “Теориям и Практикам”, теперь мы знаем, сколько всего происходит в мире необязательного образования. А если задаться целью и поднять списки профессиональных семинаров, конференций и пр., то получится и вовсе довольно объемный, динамически обновляющийся и вполне серьезный список.

Раскидав эти проекты по нашим «ячейкам», а также, привязав к календарю, мы получим нечто вроде «Навигатора в мире образовательных мероприятий». Фактически – специализированные «Теории и Практики» (только про медиа). Площадка, которая отслеживает проекты в сфере медиаобразования и встраивает их в календарную сетку. А пользователи набирают себе в «корзину» интересующие их проекты.

Теперь отличия:

Что именно набирать? Какими критериями должен руководствоваться пользователь? В тех же «Теориях и практиках» это критерий «интересно, не интересно». Понятно, что данное «интересно» является следствием реальных потребностей. Но только какое-то довольно туманное следствие. Хотелось бы поточнее, и ближе к этим самым потребностям – реальным задачам.

Удобным помощником в выборе становится тот самый «профессиональный профиль». Грубо это выглядит так: заходишь на сайт, говоришь себе «я – пиарщик» и кликаешь на соответствующую кнопку. Включается фильтр, который выдает профильные проекты.

Те кто в этом видят насилие, могут набирать в корзину курсы самостоятельно, в этом случае для пользователя будет строиться «индивидуальный образовательный трек» (термин, который я услышал от Дмитрия Пескова, но об этом ниже) – мероприятия, на которые он записался. Ничего уникального, просто распределенные по времени и по местам проекты. Но, по сути – образовательная программа, учебный курс, который пользователь сам себе составил.

Понятно, что у каждого проекта есть привязка и к своему «профессиональному профилю», а также к теме («ячейке»), которую он представляет, соответственно всегда можно пойти в глубь и в ширь.

Собственно, большинство из нас и так составляют себе этот «индивидуальный образовательный трек» и занимаются «облачным образованием», особо не задумываясь об этом.
Мы записываемся на курсы, ходим на лекции и конференции, просим дружескую консультацию, когда появляются задачи для решения которых нужны эти знания. А почему бы не формализовать этот процесс? Возможно, тогда бы он стал эффективнее. Например, появились бы целевые ориентиры, а также способ оценки эффективности происходящего.

В результате этих размышлений остался только один вопрос: по какому принципу нарезать поле знаний на кубики.

Фаза 2. Карта компетенций.

Вообще, когда я стараюсь научить кого-то своему ремеслу (навыкам писать заметки, искать темы и переупаковывать их, рассказывать истории, делать СМИ), я использую «деятельный подход». Т.е. отталкиваюсь от «операций».

Если для сферы знаний существует действие, в котором это знание выражается, оно попадает в мой пантеон, если нет – нет.

Так скажем, в ячейках, где хранится ценное для меня знание, нет темы «этика журналиста», а есть «как не обосраться в такой-то ситуации». Нет «истории журналистики на примере …», а есть, скажем, «как использовать приемы худлита, потому что это здорово повышает читабельность заметки».

На практике я поступал именно так, и это отлично работало. Но при конструировании «модели» такой метод почему-то мне показался не очень надежным, не научным что ли.
Ну, правда, что это за критерий? И где «научная база»?

И тут состоялось знакомство с Метавером, который поставил мне этих научных баз за глаза.

Подробнее об этом можно почитать в колонке Дмитрия Пескова в “Секрете Фирмы” , или этот пост в моем ЖЖ.

Вкратце, идеи, которые я вынес:

• Образование «без стен». Для получения знаний не нужно ходить в один определенный университет.
• Образование без учебной программы. Вы сами ее составляете.
• Образование без оценок. Единственно правильный способ оценки – факт, можешь ты или не можешь решить задачу, для которой тебе потребовались эти знания.
и наконец:
• Постановка во главу угла «компетенций».

Про компетенции

Компетенция — способность успешно действовать на основе практического опыта, умения и знаний при решении задач. (подробнее про компетенции тут)

Это очень хорошее определение, потому что акцентирует внимание на главном. Как видите, ключевой момент в определении компетенции — «действие».
А с точки зрения HR, компетенции и вовсе– стандартизированные требования к персоне, для выполнения определенной работы.

Если совсем коротко:

Компетенция есть действие, приводящее к нужному результату.

Подобный идеологический фундамент помогал мне решать следующую важную задачу:

Надоела болтовня.

Мне кажется, все уже давно почувствовали: лекции не работают, семинары не научают, проектов основанных на решении прикладных задач, реальных задач обучающихся — нет, «знания» – жупел, по выходу из класса никто по прежнему ничего не умеет. Инфотеймент – развлечение, вроде похода в кино, выйдя за дверь никто по прежнему ничего не умеет.

Наверное, это не отровение. Каждый человек знает, что научиться чему-либо можно только попробовав. Можно сколько угодно рассказывать, как пишутся заметки, но пока ты не напишешь первую, ты ничего не поймешь. Нельзя выучить php просто походив на десятидневные курсы, надо начинать писать скрипты.

Собственно в этом и заключается отличие подхода, основанного на приобретении и развитии компетенций от «трансляции знаний».

В отличии от знаний, которые являются систематизацией результатов познавательной деятельности человека и существуют в в форме понятий и представлений, компетенции определяются и выявляются только в действии.

Фактически, компетенции — это «производная» от знаний, которая характеризуют способность их применять на практике.

Также в отличие от знаний, компетенции не могут быть проявлены и оценены вне выполнения практической задачи, или моделировании такого выполнения (игры, тесты).

Знания инкапсулированы в компетенциях.

Также можно сказать, что компетенции – динамическая форма существования знаний или форма их проявления.

А все, что требовалось в проектировании проекта дальше – составить таки эти самые «карты компетенций» для выбранных нами профессий, или видов деятельности (т.е. те самые «профессиональные профили, к которым я раньше не знал, как подступиться). А затем наполнить полученные ячейки содержанием – проектами, которые помогают эти компетенции прокачивать.

У Пескова в его изложении есть много и других интересных идей, вытекающих из этого подхода. Например «Путь героя». Это когда мы считываем «карту компетенций» с «героя», например со звезды журналистики, профессионала, чья работа вызывает восхищение. Собственно, процедура асессмента известна, описана и применяется. Если можно описать качества героя, то затем можно оценить по этому лекалу свои. И, собственно, заняться их прокачкой.

Моя любимая идея – «отраслевой заказ». Заказчик профессионального образования – индустрия. Можно считать с отрасли требования к идеальному специалисту и также предложить его в качестве лекала.

• Хочешь – ориентируешься на отраслевой заказ.
• Хочешь – идешь «путем героя».
• А хочешь – формируешь собственную карту, исходя из того, что сам считаешь необходимым прокачивать.

Отчасти, эти идеи уже реализованы в проекте Metagame, который сделан для студентов МГИМО. Там можно формировать собственный профиль компетенций (из заранее введенных в систему), оценивать свой стартовый уровень, участвовать в проектах, направленных на прокачку компетенций, получать внешние оценки по результатам этих деяний, смотреть как трансфомируется «розочка» – диаграмма компетенций и получать кучу сопутствующих знаний: кто поставил эту оценку, почему, кому он ставил еще и что именно, кто круче тебя и почему. И так далее.

Дисклеймер: Метагейм оперирует в основном игровыми, а не реальными проектами (пусть создатели меня поправят, если ошибаюсь) и там человеконенавистнеческий интерфейс. Но пытливым, безусловно, будет интересно с ним познакомиться.

Что в сухом остатке:

На Рукемпе мы ожидаем дискуссию об эффективности и в принципе реализуемости подобного подхода. Подводных камней масса, не буду их описывать, оставим для очного обсуждения.
Обработав идею напильником, попробуем составить ту самую карту компетенций журналиста. Мне кажется, это будет самое интересное.
Попутно – вскрыть и проработать все интересное, что попадется под руку.

Чем дальше продвинемся, тем лучше. Это в наших общих интересах.

До встречи на Рукемпе.

Читайте также:

«Репортеры без границ» уже несколько лет держат Владимира Путина в списке врагов свободы слова. На мой взгляд, зря. Путин (и вообще представители российской элиты) – гораздо толерантнее к журналистам, чем подавляющее большинство россиян. Попробуйте написать про обывателей даже не критику, а просто правду. Описать ситуацию, какая она на самом деле. Вы столкнетесь с такой ненавистью и нетерпимостью, что будете сами не рады, что взялись за ту статью.

Лет десять назад я опубликовал в районной газете репортаж про местные библиотеки. Прошел по ним (всего их было три) и написал, что увидел. Что в одной библиотеке на полке важно лежит большой и толстый черный кот, а при входе объявление «КОТА НЕ ГЛАДИТЬ КУСАЕТСЯ АДМИНИСТРАЦИЯ» (орфография и пунктуация сохранены). Я еще написал, что не понятно, кот кусается или администрация, если к коту пристают, а статью назвал «На книжной полке кот ученый». Во второй библиотеке рядом с библиотекаршей стенд с книгами советского времени. И вообще все книги в той библиотеке – советские, более новых я не заметил. А в третью библиотеку чтобы попасть, надо громко стучать в дверь, потому что обычно дверь заперта изнутри, а библиотекарша пьет чай у себя в каморке.

Через неделю звонит мне главный редактор и говорит: пришла делегация из библиотек, принесли опровержение на шести страницах (мой текст был на двух). Начиналось опровержение с того, что автор «лихо разделался» с библиотеками, в которых «сидят старые тетки с пыльными книгами» (в моем тексте ничего подобного не было). Затем выяснилось, что библиотекарша, у которой одни советские книги, имеет какие-то большие заслуги перед родиной и очень обижена, что про книги написали, а про заслуги – нет. Та, к которой надо стучать в закрытую дверь, закрывается, потому что боится – район у нее неспокойный. «А кому надо, тот может и постучать».

Затем была трогательная история черного библиотечного кота. Как его подобрали голодного где-то возле ларьков, как его лечили всей библиотекой, как он отъедался. «А теперь его обратно выбрасывать?», – задавался вопросом автор опровержения. Хотя я не призывал никого никуда выбрасывать. Дальше был долгий рассказ о том, чего я должен был написать: что в одной библиотеке провели детский конкурс, а в другой – литературный вечер. «Пусть автор придет к нам, мы ему все расскажем», – завершался текст.

Никуда я не пошел. С библиотеками мне и так было все ясно. Но текст, который они назвали «опровержением» (хотя он ничего из моего репортажа не опровергал), поверг в шок. Люди, которых я считал наиболее просвещенными (по крайней мере, возле книг обитают), оказались совершенно неспособны трезво взглянуть на себя. Осознать, что писать про них можно не только в восторженных тонах.

Потом я стал редактором, и жаловались уже мне. Из психоневрологического интерната Калужской области, куда под видом родственницы проникла наша корреспондентка и написала про собачьи условия, в которых живут пациенты. Мне писали и звонили с предложением приехать и написать не про то, что корреспондентка увидела сама, а то, что они собираются показать.

Недавно скандалил дяденька из РПЦ. Когда сносили «Речник» (кто не помнит – дачный поселок в московском районе «Крылатское»), наша журналистка позвонила в соседнюю церковь с просьбой направить туда священника. А ей ответили, что священник не поедет, потому что РПЦ – на стороне власти, а не бунтовщиков. Когда об этом разговоре упомянули в статье, персонаж неделю звонил всей редакции, настаивал, что разговор был неофициальным, и требовал письмо с извинениями, что он – не он, а слова – не его.

Еще одна закономерность. Чем высокопоставленнее собеседник, тем меньше правки вносит он при согласовании интервью. У меня были случаи, когда известный и уважаемый человек разрешал публиковать интервью в том виде, в каком я его прислал. И наоборот, чем меньше должность и мельче организация, которую ньюсмейкер представляет, тем больше бывает с ним мороки.

Казалось бы, должен радоваться, что на него вообще обратили внимание. Так нет – половину слов переправит, еще столько же новых напишет. Причем таким стилем, что интервью после правки публиковать можно только за деньги.

Пушкин писал, что правительство в России – единственный европеец. К сожалению, это так до сих пор. Путин и Медведев терпят карикатуры на себя (например, в «Ведомостях» и «The Moscow Times»). Министры терпят, когда их изображают не совсем адекватными (например, министра внутренних дел Рашида Нургалиева с его призывом к гражданам давать отпор милиционерам). Депутаты терпят, когда парламентская хроника превращается в фельетон из серии «В мире животных».

Но простые люди (и всякие мелкие начальники) не потерпят даже намека на отклонение от идеала.

Они хотят видеть себя в прессе исключительно ангелами во плоти. И готовы сжить со света журналиста, который напишет про них так, как есть.

Читайте также:

В процессе работы и наблюдения за более опытными коллегами выделила 17 признаков профессионального журналиста, который работает с максимальной эффективностью.

1) Он в курсе происходящего в своей области (и в соседних ей). Для этого он каждый день просматривает ленты новостей, сайты ведомств, рассылки различных фондов, читает конкурентные газеты. Всё это делается за наименьший промежуток времени.
2) Он каждый день имеет в запасе несколько тем, о которых может написать статью. Темы классифицируются на срочные и долгосрочные.
3) Он работает над несколькими текстами одновременно: первый сдаёт сегодня, над вторым работает после сдачи первого текста – на завтра или послезавтра, а третий текст планирует в голове на уровне темы и плана (это долгосрочный текст, остающийся актуальным долгое время).
4) Он берётся за написание сложных жанров, простую новость оставляя новичкам.
5) Он регулярно посещает конференции, брифинги, встречи важных людей с целью сбора новых телефонов ньюсмейкеров, с целью быть в курсе своей темы (чтобы потом, разумеется, использовать всё, что нужно, в своём материале), с целью «вертеться в тусовке», чтобы важные лица его знали по имени – это гарантия доступа к ним в нерабочее время с помощью мобильного телефона за хорошим комментарием к статье. На конференциях задаёт острые вопросы, общается в кулуарах с представителями власти и бизнеса не только по текущей теме, но и по всем интересующим, потенциально могущим превратиться в статью.
6) Общаясь с источниками, он видит цель каждого своего слова и действия. Так же, как видит цель каждого слова и действия источника.
7) Он в меньшей степени общается с пресс-секретарями ведомств, потому что имеет возможность дозвониться напрямую до начальника: в его записной книжке накопилось множество полезных телефонов, она занимает несколько сотен страниц.
8) Он постоянно совершенствует навыки написания материала, обращает внимание на то, как хороший текст подан в других газетах, экспериментирует.
9) Он пишет текст за максимально короткий промежуток времени, статья выстраивается у него в голове уже до того, как он сел её писать.
10) Он никогда не срывает дедлайн по своей вине.
11) Текст его не нуждается в редакторской правке, в тексте всегда собрана вся возможная информация и в то же время нет ничего лишнего, представлены все стороны конфликта.
12) Он в наименьшей мере использует диктофон: в основном, когда собеседник говорит что-то юридически спорное или при интервью.
13) Он часто находит эксклюзивную информацию и знает, что с ней делать.
14) Он умеет представить информацию интересно, не перевирая при этом фактов (то есть умеет работать с правдой, упаковывать её в продукт): его тексты всегда «на грани» по всем параметрам.
15) Он юридически подкован, его трудно засудить.
16) Он пишет грамотно, говорит грамотно, не делает стилистических ошибок, имеет свой собственный стиль написания текста.
17) Его часто приглашают в качестве гостя на различные программы телевидения и радио, его тексты часто цитируют, ему дают возможность писать авторские колонки.

Таких журналистов единицы.

Читайте также:

Нам очень важен заголовок и лид. Важнее, чем сам текст. Иногда мы не ставим хороший текст только потому, что не можем в лиде быстро, коротко и весело объяснить людям, зачем его стоит читать. Если я не могу это объяснить, читателя текстом не заинтересовать.

Выкопал в интернетах отчет о лекции главреда Esquire Филиппа Бахтина в Петербурге, которую организовывала Аня Грязева, мастерские T&V. Завидую всем, кто там был.

Сайту be-in.ru спасибо хотя бы за этот скрипт.

Читайте также:

По мнению Михаила Ходорковского, правоохранительная система «заточена» под то, чтобы навесить на попавшего в тюрьму человека побольше обвинений и засадить его по максимуму. Т.е. цель системы – не обеспечение порядка и безопасности или восстановление справедливости, а репрессии. Порядок, безопасность и справедливость если и достигаются, то между делом как побочные продукты.

Мне кажется, то же самое можно сказать о журналистике. В учебниках наша профессия определяется как «информирование об общественно важных актуальных событиях текущей действительности». На самом деле мы просто перерабатываем то, что попадает в поле нашего зрения, в события или тексты. Люди для нас – такой же материал. И нам также наплевать, как наша деятельность соотносится с теми целями, для которых предназначена.

Для милиционера идеальный вариант – когда преступление (желательно, тяжкое) налицо, а преступник легко ловится (или сам пришел и сдался). Тогда все совпадает: и себе – «палочка», и обществу – защита. А если преступник с тяжким преступлением не ловится, а пойман тот, кто совершил что-то мелкое, что на преступление едва тянет?

То же самое у журналиста. Когда в столице теракт или в соседней стране революция, все в порядке. Но в обычные дни крупного ничего не происходит, и приходится мелкое подводить под крупное, чтобы доказать аудитории, что ей это важно. Или вовсе писать о проблемах там, где все затронутые лица говорят, что никаких проблем нет. Мы, журналисты, это делать умеем.

Еще мы умеем вынуждать людей говорить те слова, которые нам нужны. Чтобы потом написать или показать эту цитату как подтверждение чего-то происходящего само по себе. Но на самом деле это происходит только у нас в головах. А еще у нас в головах – страх не успеть к дедлайну (эфиру) или сдать материал, который начальство сочтет «никаким».

Но страх отвечать на Страшном суде за материал, в котором идея высосана из пальца, а факты, цифры и высказывания притянуты за уши, у нас отсутствует. Земной суд тоже не страшен – профессионалы умеют писать юридически корректно. Когда оказывается, что «все это было, но ничего этого не было».

Мы оправдываемся, что журналистика – это «разновидность шоу-бизнеса с поправкой на политическую целесообразность». Что любое упоминание, кроме некролога – на пользу. Что знаменитостей не надо щадить, потому что они сами знали, на что шли. А про обычного человека, попавшего в лапы журналистам, забудут на второй день, если не на первый. С нынешним-то информационным потоком.

Тем более, что мы, в отличие от милиционеров, не бьем и не сажаем. А словом или картинкой убить нельзя (если можно, значит, уже была какая-то глубокая рана, а мы добавили). И вообще, какой нормальный человек верит тому, что пишут в газетах и показывают по ТВ? А те, кто верят – это уже их проблемы…

Соратник Лимонова Владимир Линдерман (Абель) призывал для профилактики сажать прокуроров и судей в тюрьму, чтобы они на своей шкуре испытали то, к чему будут приговаривать других. Возможно, журналистам надо время от времени самим становиться фигурантами чужих публикаций. Чувствовать себя объектами, которых препарируют, а потом заново сшивают во что-то чужое и неправильное. Но зато интересное.

Читайте также: