Все мы хотим попасть в целевую аудиторию. Раньше хотели в рай, потом в США или в Израиль, теперь в целевую аудиторию. Журналисты и рекламисты, ритейлеры и риэлтеры, — все ломятся туда же.
Когда я слышу про «целевую аудиторию»… нет, я не хватаюсь за пистолет. Я вспоминаю две поучительные истории про то, как непросто попасть в целевую аудиторию, и какое из-за этого бывает попадалово.

История первая. Однажды крупное издательство деловой периодики задумало расширить присутствие на рынке и выйти в нишу «желтой прессы». Выпустили бульварную газетку. Но ничего из этой затеи не вышло. Выглядела она так, словно ученые-экономисты объективно излагают информацию о слухах, сплетнях и голых жопах, при этом ужасаясь собственной смелости и распущенности. Газетка повыходила год-полтора, после чего ее прикрыли. На редколлегии, где было объявлено о закрытии, глава издательства сказал золотые слова: «Как выяснилось, мы не умеем делать желтую прессу. Во-первых, мы не знаем эту аудиторию. Во-вторых, не умеем разговаривать с ней на ее языке».
Другими словами, оказалось, что делать «второсортный продукт» и сочинять всякий трэш – такой же специфический навык, как и писать деловые новости и аналитику.

Другая забавная история — из личной, извините, практики. Лет 25 назад, обучаясь на первом курсе журфака, мне понадобилось срочно сдать какой-то зачет. За протекцией я обратился на спорткафедру. Меня проинструктировали: придешь тогда-то в такую-то аудиторию, спросишь такую-то ассистентку (или доцентку), она у тебя примет зачет.
В назначенное время явился в указанный кабинет. Никого нет. Но я стою жду.

Далее пошел театр абсурда. Ко входу в аудиторию вдруг в массовом порядке стали прибывать какие-то люди, причем не только студенческого вида. Некоторые выглядели весьма богемно. Другие, напротив, в строгих костюмах, как одеваются профессора. Но главное, их количество росло в геометрической прогрессии, так что я вскоре оказался зажат в толпе. Помню, еще подумал: «Эге, неплохо у них процесс поставлен с зачетами – прямо конвейер какой-то».

Конечно, у меня зародились определенные сомнения. Всю эту разношерстную публику объединяла одна необычная черта – какая-то просветленность во взоре, печать умиления и благодати. Такими бывают сектанты, братья и сестры по вере. На экзамен с такими лицами не приходят, это я знал точно. Но пока я пытался выяснить, что происходит, в толпу проникла милая дама, схватила меня под локоть и с лучезарной улыбкой увлекла в аудиторию со словами: «Хорошо, что вы пришли!». Я решил, что это и есть таинственная незнакомка, которая примет у меня зачет. Это была роковая ошибка.

Аудитория, в которую я попал, оказалась очень тесным помещением. Посередине стоял длинный стол с бутылками минералки. К нему впритык были приставлены стулья. Вдобавок меня усадили посреди стола, причем с дальней стороны от входа. Сзади я упирался в стеклянный шкаф с учебными материалами, по бокам был заперт соседями. Сели как сельди в бочке, или как в солдатской столовой на приеме пищи.

Мои подозрения росли, пока я смотрел, как деловито-возбужденно рассаживается народ, раскладывая печатные материалы. И окончательно окрепли, когда услышал слова той лучезарной дамы, севшей во главе стола: «Друзья, я рада открыть нашу конференцию, посвященную творчеству великого русского поэта-символиста Валерия Яковлевича Брюсова!». И раздались бурные аплодисменты.

Тут я попытался встать и выйти. Не удалось – я был грудью прижат к столу, и упал на место. Повторил второй и третий раз – с тем же успехом. Мои эскапады привлекли внимание председательствующей: «Вы будет выступать первым?» — спросила она. Я яростно замотал головой и вновь попытался встать.
«Вы можете прочитать свой доклад сидя», — сказала она, все так же источая благолепие. Это было уже просто невыносимо. В свои 18 лет я был юношей закомплексованным и не умел с юмором относиться к двусмысленным ситуациям. Когда я стеснялся, то я злился, потому что от конфуза краснел, а мне это не шло. Я покрывался яркими багровыми пятнами, и вид у меня становился очень необычный – растерянно-свирепый.

Глава стола почувствовала мое смущение и подлила масла в огонь: «Не стесняйтесь, пожалуйста, мы все с нетерпением ждем вашего выступления!». И все умильно закивали, призывая не стесняться. Я тут же всех возненавидел. Но поскольку на меня продолжали пялиться, то я сменил тактику: скривился в улыбке и помахал рукой — мол, все в порядке, работайте в порядке ведения собрания. А сам стал обдумывать способы испариться.

Мое смущение было оправдано. Во-первых, я оказался здесь по весьма деликатному поводу – для получения договорного зачета. Во-вторых, мне абсолютно, ну то есть решительно нечего было сообщить собравшимся по означенной теме, и это было написано на моем лице. Мое присутствие здесь было столь же уместно, как если бы раввин ненароком оказался посреди нацистского шабаша. Или как если бы слет ДПНИ вдруг открыл таджикский гастарбайтер. В общем, нужно было срочно линять оттуда, но сделать это максимально тихо и незаметно. В это время уже кто-то начал выступать, и все вместе это выглядело примерно так.

«В творчестве Валерия Брюсова, — произносил докладчик, — как в капле воды выпукло отразились…» — Бац! (это громыхнул мой стул) Дзыннь! (это звякнул стеклянный шкаф). Все оборачиваются ко мне. Я опускаю багровое лицо под стол.
После короткой паузы: «В его стихах красной нитью проходит мысль о том, что…» — Бабах! Тарарах! Дзыннь! (очередная неудачная попытка). И мой свистящий шепот: «Вы можете подвинуть свой стул?». Все оборачиваются ко мне. Я делаю вид, что меня нет.
Косой взгляд докладчика, и опять: «Творчество Валерия Яковлевича останется нетленным мировым наследием не только в наших сердцах, но и …» — Трах-тарарах! Тут раздается совсем страшный грохот – это я решительно встал вместе со столом и не глядя на приличия пошел прямо ногам и телам любителей символизма.
Тут глава этой брюсовской сходки тревожно восклицает: «Молодой человек, вы хотите что-то возразить?». «Нет! – крикнул я в ответ. – Я хочу уйти!». И выбежал наконец из аудитории красный как рак.

И вот через сколько-то дней, когда я уже получил свой зачет, сталкиваюсь я на лестнице с этой лучезарной брюсофилкой. И она останавливает меня и так любезно вопрошает: чем, собственно, был вызван мой демарш на конференции. Тут уже, в спокойной обстановке, я признался, что просто ошибся дверью. Она облегченно вздохнула: только-то и всего? И рассказала, что вся аудитория была очень, очень сильно расстроена. Потому что все решили, что мне крайне, просто до отвращения было неприятно все, что там происходило. И ломали голову, чем же они меня так довели. Решили, что я брюсофоб.

С этой дамой мы расстались хорошо. Но вот некоторые студенты с тех пор еще долго косились на меня настороженно. Ну, а я, со своей стороны, до сих пор настороженно отношусь к Брюсову. Ничего личного, но, как говорится, осадочек остался.

А все почему, спрашивается? Да просто не попал в свою целевую аудиторию.

Читайте также:

В молодости на меня мощное впечатление производили встречи с «настоящими матерыми журналистами».
Первая из них произошла во время учебы на журфаке МГУ. Я тогда владел дворницкой аккурат во дворе alma mater, т.к. я был матерый дворник и по утрам подметал улицу Герцена (и гордо называл ее улицей Гендлина). А мои однокурсники частенько приводили ко мне в дворницкую своих гостей в рамках «встречи с интересными людьми». Поэтому всякой швали побывало у меня немерено. И вот на сей раз это были «матерые журналисты», откуда-то из провинции.

Оба были пьяны, присутствие салаг их не волновало, они были увлечены каким-то давно начатым разговором. Один, стуча себя в грудь, кричал: «Вася! Ты же меня знаешь! Ведь я же профессионал с большой буквы! Я же настоящий матерый журналист! Да я могу любую статью за час написать! Какую хочешь, хоть очерк, хоть проблемную – не веришь? Да прям сейчас напишу!».
Другой, разливая по стаканам, соглашался: «Да, Петя, ты профессионал. И я тебя уважаю. И я тоже профессионал, и ты это знаешь (одобрительное гудение собеседника). И я тоже могу статью забацать какую хочешь (протестующие жесты собеседника)». Ну, и дальше в том духе.

Оба сильно уважали друг друга. А уж моему почтению и трепету не было предела. Я смотрел на них и думал: блин, неужели статью – за час?! Это ж не школьное сочинение про Базарова, это ж – в газету! Это ж — на всю страну! И смогу ли я когда-нибудь так же, и тварь ли я дрожащая, и конь ли я педальный, и все такое…

Другая картинка. Однажды тоже в студенчестве отправился я знакомиться с одним матерым журналистом – что-то мне от него было нужно, то ли практика, то ли характеристика. Издание было тоже солидное и матерое, то ли «Молодой коммунист», то ли «Старый комсомолец». Но встречи не получилось. Одна редакционная дама доложила: «Нет, что вы, Лешенька сегодня не появится. Он вчера вернулся из трудной командировки, с Урала. Сегодня будет отписываться, завтра – приходить в себя».
И опять я ощутил прилив трепета и глубокого почтения. Рисовались картины: наполненная всевозможными трудностями командировка — вездеход застрял в горной реке, коррумпированные преступники мешали собирать материал, партийное руководство строило козни прогрессивному журналисту. Но он вернулся, усталый, грязный, небритый, но с полным чемоданом фактуры и чувством перевыполненного долга, и теперь всего за один день будет «отписываться», чтобы всех вывести на чистую воду. А вся редакция – за него переживать: как он там, не тяжело ли работается? Пришел ли в себя?
Вообще, по совковым законам, если не путаю, после командировки и, правда, полагался какой-то отгул. Но я не встретился с матерым журналистом и через неделю. И через две не встретился. Оказалось, в поездке героя скосило обострение профессиональной хронической болезни – запой (чему вообще-то командировки сильно способствуют). О чем сам товарищ и поведал мне со смехом, когда мы, наконец, встретились через месяц.

Еще картинка. На стажировке на Дальнем Востоке мне посчастливилось два месяца отсидеть в одном кабинете с самым матерым журналистом местной газеты. Он принял надо мной шефство. В первый же день ленивым, усталым тоном, как бы нехотя, журналист поведал мне, что ногой открывает двери во всех местных кабинетах, что вдобавок собкорит на центральную газету «Советская Россия» (была такая «савраска»), что прошел спецподготовку в «сам знаешь каких органах» и что не раз посещал Китай «с определенными деликатными поручениями».
Ну, рассказал и рассказал. Удивительно другое. Через пару-тройку лет я поехал в первую свою самую настоящую командировку. И в столице Эвенкии, поселке Тура, встретил похожего журналиста из Красноярска, который при первом же знакомстве, тем же ленивым тоном, слово в слово, повторил все то же самое – что он собкорит на «савраску», прошел спецподготовку в органах и выполнял чьи-то поручения в Китае. Правда, этот еще для убедительности добавил, что умеет одним пальцем убить человека – ударом в секретную точку.
Я терялся в догадках: то ли эти два парня в одном месте проходили спецподготовку? То ли у них в «савраске» все такие беспредельщики? То ли просто за Уралом тогда модно было работать на «савраску», проходить спецподготовку и ездить в Китай?
Потом я понял простую вещь:

«матерые журналисты» очень любят производить впечатление.

Ведь они и сами когда-то были салагами, и были полны трепета и почтения, и знают, как их воспринимают впечатлительные юноши и девушки. У меня даже родилась целая теория на этот счет, но о ней ниже, после завершающей байки.

Ну и последняя история.
После журфака меня привели знакомиться с моим первым работодателем, начальником отдела авторитетной спортивной газеты. Начальник был личность колоритная и харизматичная (уверен, такой же и остается). Крупный, грузный мужчина с громовым голосом, этакий барин, начинавший рабочий день с приготовления плова, кебабов, цыплят табака и др. на собственной плитке силами своей секретарши, пока младший состав мухой летел за дефицитным коньяком в спецмагазин. Потом весь отдел присутствовал при обеде, выпивал и слушал, как начальство самовыражается (рассказывает байки). Во время одной из таких посиделок меня и привели представляться.
Начальник окинул меня испытующим взором и страшным голосом спросил: «Хочешь работать в спортивной газете? А ты хоть спортом-то занимался когда-нибудь?». Ну да, говорю, занимался. «А ну, запрыгни с места на стол!». Я запрыгнул, едва не сломав гэдээровскую машинку «Роботрон» и обрушив тонну бумаг со стола. Шеф довольно крякнул: «Уважаю, будем работать» — типа того.
И вот я это к чему. Дело в том, что годы спустя точно такую же историю я услышал по телевизору. Был повтор старой передачи, где известный актер рассказывал байку о своей встрече с матерым режиссером (актер, понятно, еще был салагой). И режиссер заставил этого актера запрыгнуть на стол, что тот и сделал. Стало понятно, что это не актер украл у меня эту историю. Скорее, мой шеф когда-то давно услышал ее и решил взять на вооружение. Может, считал, что именно так следует знакомить юных коллег с журналистикой (а также с собой). В общем, такой способ произвести впечатление, озадачить… Оставить о себе память?

Прошло много лет, я и сам малость заматерел. Нередко ко мне приводят представляться юных корреспонденток, которые смотрят на меня с легким ужасом (которое я принимаю за трепет и почтение). Но мне отчего-то не приходит в голову заставить их запрыгнуть, допустим, на стол. Или под стол. Или в шкаф. Во-первых, стесняюсь как-то. Во-вторых, мне не удается часто не то что такой экзотики, но даже и просто заставить сдать заметку вовремя. Или вообще хотя бы сдать как-то. Наверно, еще не сильно матерый.

И вот я как-то думал, что же заставляет взрослых людей вешать молодежи лапшу на уши. Раскидывать понты, производить впечатление, сочинять мифы о себе, выступать в роли учителя-наставника-лидера – в то время как их никто об этом не просит. Вроде несерьезно как-то. То есть

сейчас таких типажей меньше, но все же то и дело попадаются в каких-нибудь пресс-турах – старые пердуны принимаются наводить дисциплину, навязывать помощь, учить жизни, грузить всякой лишней информацией о себе и об окружающем мире. И все это таким многозначительным тоном.

Так вот, моя теория. С одной стороны, логично предположить, что такой типаж «матерого журналиста» присущ людям, которые не добились успеха в профессии, да и вообще в жизни. Отсюда желание убедить всех окружающих в своей успешности и матерости.

Но при более пристальном рассмотрении кажется, что все гораздо запущеннее. Ведь журналисты чем-то похожи на актеров. И те, и другие – лучшие сочинители (и исполнители) баек, анекдотов, профессиональных историй. И те, и другие полны амбиций (часто неудовлетворенных), и те, и другие считают себя людьми творческими – положа руку на сердце, все мы творцы, бля. И самое главное – и те, и другие творцы эфемерных, нематериальных ценностей. Ведь театральный актер останется только в памяти горстки завзятых театралов. Та же история с журналистом. Его заметка (то бишь творчество) на следующий день помирает в мусорном ведре. Плоды диких усилий, страшных эксклюзивов, трудных (запойных) командировок, невероятных связей и запутанных сделок с совестью и ньюсмейкерами – все это живет часы, а то и минуты читательского внимания. Потом все это никому не нужно, и редко кем вспоминается. И вот в конце жизни (карьеры) человек спрашивает себя: ведь я же был уважаемым человеком, профессионалом, матерым журналистом, меня любили, боялись, уважали, ценили… Где все это? Где все, что я сотворил? Что от меня осталось?

От Пушкина остался Евгений Онегин, от Кошкина – танк Т-34, от Калашникова – автомат АК-47, от Королева – ракеты. А от меня что? Что же, прикажете хранить пыльные пожелтевшие вырезки, чтобы дети прочитали давно неактуальные и непонятные им сюжеты?

Вот и возникают застольные пьяные разговоры типа: «Неужели ты не помнишь тот убойный заголовок? Да это ж я его сочинил! Не ты, а я, а ты тогда еще пешком под стол ходил! А кто впервые поднял эту тему? Да за это могли голову оторвать, а я не побоялся!». Можно не продолжать, все эту байду слышали не раз.

Между прочим: а ведь тот начальник в спортивной газете меня зауважал еще больше после того, как я написал репортаж с Рабочей спартакиады. Там было свободное участие, и я записался на 10-километровый кросс. Пришел, кстати, предпоследним. Всю дистанцию прошел, между прочим. И репортаж вышел забойным.
Но это еще цветочки. Я ведь однажды еще на спор и марафонскую дистанцию пробежал. Это было на Сахалине, и я тоже должен был написать репортаж, но вдобавок еще пробежал 42 километра. Выиграл бутылку шампанского…
Заметили, да? Чуете, в какую степь повело? То-то и оно, вот и я том же. Тоже стареем понемногу… То бишь матереем.

Читайте также: