Экономический спад привел к деградации прессы. Это утверждает профессор Свободного университета Берлина Клаус Бек, который исследовал, как выживают в кризис немецкие СМИ.

Рекламный рынок в Германии в прошлом году упал на 10%. В прессе рекламы стало меньше на 16%, на телевидении — на 10%. По сравнению с благополучным началом двухтысячных рекламные сборы уменьшились на треть — до уровня середины девяностых.

Недостаток денег привел к тому, что тематический спектр журналистских материалов сузился, качество расследований ухудшилось, рекламодатели и пиарщики почувствовали себя в СМИ хозяевами, а журналистика как профессия потеряла привлекательность в глазах многих, кто в ней работает.

Многие уже не работают. Журнал Spiegel закрыл телевизионный проект, уволив 52 журналиста. Издательский дом Gruner&Jahr, выпускающий газету Financial Times Deutschlands и три экономических журнала, объединил четыре редакции в одну, уволив из 361 сотрудника 80 и сократив зарплату еще 90. При этом журналистов обязали писать по своим темам во все издания «во всех жанрах и рубриках».

«Издатели ничего лучше не придумали, как любыми способами сокращать расходы. Тем более, что в журналистике качество не поддается прямому измерению, и велик соблазн делать одну и ту же работу более дешевым способом. Но дешевизна ведет к потере качества почти всегда», — утверждает профессор Бек.

Профессор вместе с коллегами опросили 1,5 тыс. журналистов немецких СМИ. Три четверти опрошенных (78%) признались, что рекламодатели с наступлением кризиса стали навязывать им выбор темы, чтобы статья была «обрамлением соответствующей рекламы». Две трети (61%) сталкивались с отказом от публикации их критических статей, чтобы не ссориться с рекламодателями.

Две трети (64%) пожаловались, что из-за чрезмерной загруженности вынуждены сокращать время на исследование темы, и материалы оказываются поверхностными. Половина (48%) из-за нехватки времени заполняют полосы своих изданий перепечатками из информагентств и интернета. Примерно столько же (47%) готовят материалы, которые «находятся на границе между журналистикой и PR».

Журналистика все чаще оказывается непозволительной роскошью.

Телеканал Free Sender в нынешнем году уменьшил бюджет новостной редакции втрое. Телеканал Pro Sieben и вовсе распустил своих журналистов-новостников и заключил контракт на покупку новостей у другого канала N24 до 2016 года. Очевидно, до этого времени улучшений руководство телеканала не прогнозирует.

В России, где рекламный рынок в минувшем году упал на 27%, в том числе в прессе — на 43%, впору сказать: нам бы их проблемы. Только сомнительно, что сработает в этот раз поговорка «что немцу смерть, то русскому — хорошо».

Читайте также:

«Репортеры без границ» уже несколько лет держат Владимира Путина в списке врагов свободы слова. На мой взгляд, зря. Путин (и вообще представители российской элиты) – гораздо толерантнее к журналистам, чем подавляющее большинство россиян. Попробуйте написать про обывателей даже не критику, а просто правду. Описать ситуацию, какая она на самом деле. Вы столкнетесь с такой ненавистью и нетерпимостью, что будете сами не рады, что взялись за ту статью.

Лет десять назад я опубликовал в районной газете репортаж про местные библиотеки. Прошел по ним (всего их было три) и написал, что увидел. Что в одной библиотеке на полке важно лежит большой и толстый черный кот, а при входе объявление «КОТА НЕ ГЛАДИТЬ КУСАЕТСЯ АДМИНИСТРАЦИЯ» (орфография и пунктуация сохранены). Я еще написал, что не понятно, кот кусается или администрация, если к коту пристают, а статью назвал «На книжной полке кот ученый». Во второй библиотеке рядом с библиотекаршей стенд с книгами советского времени. И вообще все книги в той библиотеке – советские, более новых я не заметил. А в третью библиотеку чтобы попасть, надо громко стучать в дверь, потому что обычно дверь заперта изнутри, а библиотекарша пьет чай у себя в каморке.

Через неделю звонит мне главный редактор и говорит: пришла делегация из библиотек, принесли опровержение на шести страницах (мой текст был на двух). Начиналось опровержение с того, что автор «лихо разделался» с библиотеками, в которых «сидят старые тетки с пыльными книгами» (в моем тексте ничего подобного не было). Затем выяснилось, что библиотекарша, у которой одни советские книги, имеет какие-то большие заслуги перед родиной и очень обижена, что про книги написали, а про заслуги – нет. Та, к которой надо стучать в закрытую дверь, закрывается, потому что боится – район у нее неспокойный. «А кому надо, тот может и постучать».

Затем была трогательная история черного библиотечного кота. Как его подобрали голодного где-то возле ларьков, как его лечили всей библиотекой, как он отъедался. «А теперь его обратно выбрасывать?», – задавался вопросом автор опровержения. Хотя я не призывал никого никуда выбрасывать. Дальше был долгий рассказ о том, чего я должен был написать: что в одной библиотеке провели детский конкурс, а в другой – литературный вечер. «Пусть автор придет к нам, мы ему все расскажем», – завершался текст.

Никуда я не пошел. С библиотеками мне и так было все ясно. Но текст, который они назвали «опровержением» (хотя он ничего из моего репортажа не опровергал), поверг в шок. Люди, которых я считал наиболее просвещенными (по крайней мере, возле книг обитают), оказались совершенно неспособны трезво взглянуть на себя. Осознать, что писать про них можно не только в восторженных тонах.

Потом я стал редактором, и жаловались уже мне. Из психоневрологического интерната Калужской области, куда под видом родственницы проникла наша корреспондентка и написала про собачьи условия, в которых живут пациенты. Мне писали и звонили с предложением приехать и написать не про то, что корреспондентка увидела сама, а то, что они собираются показать.

Недавно скандалил дяденька из РПЦ. Когда сносили «Речник» (кто не помнит – дачный поселок в московском районе «Крылатское»), наша журналистка позвонила в соседнюю церковь с просьбой направить туда священника. А ей ответили, что священник не поедет, потому что РПЦ – на стороне власти, а не бунтовщиков. Когда об этом разговоре упомянули в статье, персонаж неделю звонил всей редакции, настаивал, что разговор был неофициальным, и требовал письмо с извинениями, что он – не он, а слова – не его.

Еще одна закономерность. Чем высокопоставленнее собеседник, тем меньше правки вносит он при согласовании интервью. У меня были случаи, когда известный и уважаемый человек разрешал публиковать интервью в том виде, в каком я его прислал. И наоборот, чем меньше должность и мельче организация, которую ньюсмейкер представляет, тем больше бывает с ним мороки.

Казалось бы, должен радоваться, что на него вообще обратили внимание. Так нет – половину слов переправит, еще столько же новых напишет. Причем таким стилем, что интервью после правки публиковать можно только за деньги.

Пушкин писал, что правительство в России – единственный европеец. К сожалению, это так до сих пор. Путин и Медведев терпят карикатуры на себя (например, в «Ведомостях» и «The Moscow Times»). Министры терпят, когда их изображают не совсем адекватными (например, министра внутренних дел Рашида Нургалиева с его призывом к гражданам давать отпор милиционерам). Депутаты терпят, когда парламентская хроника превращается в фельетон из серии «В мире животных».

Но простые люди (и всякие мелкие начальники) не потерпят даже намека на отклонение от идеала.

Они хотят видеть себя в прессе исключительно ангелами во плоти. И готовы сжить со света журналиста, который напишет про них так, как есть.

Читайте также:

По мнению Михаила Ходорковского, правоохранительная система «заточена» под то, чтобы навесить на попавшего в тюрьму человека побольше обвинений и засадить его по максимуму. Т.е. цель системы – не обеспечение порядка и безопасности или восстановление справедливости, а репрессии. Порядок, безопасность и справедливость если и достигаются, то между делом как побочные продукты.

Мне кажется, то же самое можно сказать о журналистике. В учебниках наша профессия определяется как «информирование об общественно важных актуальных событиях текущей действительности». На самом деле мы просто перерабатываем то, что попадает в поле нашего зрения, в события или тексты. Люди для нас – такой же материал. И нам также наплевать, как наша деятельность соотносится с теми целями, для которых предназначена.

Для милиционера идеальный вариант – когда преступление (желательно, тяжкое) налицо, а преступник легко ловится (или сам пришел и сдался). Тогда все совпадает: и себе – «палочка», и обществу – защита. А если преступник с тяжким преступлением не ловится, а пойман тот, кто совершил что-то мелкое, что на преступление едва тянет?

То же самое у журналиста. Когда в столице теракт или в соседней стране революция, все в порядке. Но в обычные дни крупного ничего не происходит, и приходится мелкое подводить под крупное, чтобы доказать аудитории, что ей это важно. Или вовсе писать о проблемах там, где все затронутые лица говорят, что никаких проблем нет. Мы, журналисты, это делать умеем.

Еще мы умеем вынуждать людей говорить те слова, которые нам нужны. Чтобы потом написать или показать эту цитату как подтверждение чего-то происходящего само по себе. Но на самом деле это происходит только у нас в головах. А еще у нас в головах – страх не успеть к дедлайну (эфиру) или сдать материал, который начальство сочтет «никаким».

Но страх отвечать на Страшном суде за материал, в котором идея высосана из пальца, а факты, цифры и высказывания притянуты за уши, у нас отсутствует. Земной суд тоже не страшен – профессионалы умеют писать юридически корректно. Когда оказывается, что «все это было, но ничего этого не было».

Мы оправдываемся, что журналистика – это «разновидность шоу-бизнеса с поправкой на политическую целесообразность». Что любое упоминание, кроме некролога – на пользу. Что знаменитостей не надо щадить, потому что они сами знали, на что шли. А про обычного человека, попавшего в лапы журналистам, забудут на второй день, если не на первый. С нынешним-то информационным потоком.

Тем более, что мы, в отличие от милиционеров, не бьем и не сажаем. А словом или картинкой убить нельзя (если можно, значит, уже была какая-то глубокая рана, а мы добавили). И вообще, какой нормальный человек верит тому, что пишут в газетах и показывают по ТВ? А те, кто верят – это уже их проблемы…

Соратник Лимонова Владимир Линдерман (Абель) призывал для профилактики сажать прокуроров и судей в тюрьму, чтобы они на своей шкуре испытали то, к чему будут приговаривать других. Возможно, журналистам надо время от времени самим становиться фигурантами чужих публикаций. Чувствовать себя объектами, которых препарируют, а потом заново сшивают во что-то чужое и неправильное. Но зато интересное.

Читайте также:

В последние недели из моих знакомых журналистов кризис не миновал никого. Одних сократили (примерно четверть), другим сократили зарплату (большинство из оставшихся), у третьих накрылись гонорары, командировки, халтура или, по крайней мере, какие-то планы.

И все при том, что до кризиса платили в нашей отрасли, в общем, немного. Т.е. не больше, чем в других (те же 1-3 штуки долларов). И много меньше (в реальном выражении), чем платили в прошлые годы. Старожилы «Новых Известий» рассказывали, что когда газета создавалась в 1997-м году, Березовский платил корреспондентам по 1,5-2 штуки долларов (с гонорарами, которые тогда были). Это в ценах 1997-го, когда вся страна работала за 150-200, а метр жилья в Москве стоил меньше тысячи!

На прошлой неделе в «РИА-Новостях» медианачальники обсуждали, что будет с рекламным рынком в следующем году. Филенков из «Коммерсанта» считает, что Ъ в следующем году заработает на 10% больше, т.к. оттяпает долю тех изданий, которые умрут. Филиппов из АКАР прогнозирует нулевой рост. Т.е. не меньше, чем в нынешнем рекордном году (+20% до 16 млрд. долларов, по-моему).

Про увольнения тоже говорили. Филенков сказал, что сократил фонд оплаты труда на 20%, но зарплату оставленным не уменьшали. Гатов из «Медиа3» («Труд» и «АиФ») утверждал, что никого пока не увольняли.

Хотя региональные собкоры «Коммерсанта» жалуются, что у них отменили гонорары, оставив только оклад. Т.е. уменьшили зарплату вдвое. А сокращенный из «Труда» уже приходил ко мне на собеседование, когда я еще был редактором отдела, и еще был мой отдел.

Странный какой-то год. Профицит госбюджета – рекордный, положительное сальдо – рекордное, среднегодовая цена на нефть – рекордная, объем рекламного рынка – рекордный. А людей увольняют, зарплаты сокращают, девальвация с осени идет со скоростью больше 100% годовых.

В медицине это называется шизофрения, в искусстве – постмодернизм, в философии – агностицизм. Когда причина и следствие разорваны (или их связь многократно опосредована, а потому не видна и не понятна), и тебя просто ставят перед фактом. Кто был никем, тот стал всем. Или наоборот.

Желаю, чтобы в следующем году вас ставили перед хорошими фактами. С наступающим!

Читайте также:

Утренние заседания редколлегии в ежедневных газетах – это устаревший технологический прием, который приводит лишь к неэффективному расходованию рабочего времени, а также к тому, что газета публикует позавчерашние новости. Удивительно, что в эпоху мобильной связи и Интернета сотрудников обязывают съезжаться к определенному времени в определенное место, чтобы сказать с глазу на глаз то, что можно сказать по телефону или написать по мэйлу или аське. Еще более удивительно, что наполнение завтрашней газеты утверждается сегодня утром, а еженедельника – за неделю до выхода в свет.

Разве можно утром знать о том, что произойдет вечером, или в понедельник – о том, что произойдет до пятницы? В нашем распоряжении только анонсы событий, вчерашние или прошлонедельные новости, а также собственные эксклюзивные темы. Но ради этого нужно ли собирать 10-20 самых высокооплачиваемых сотрудников редакции на 1-3 часа (перемножьте их почасовую зарплату на это время)?

Почему нельзя заносить заявки по мере их поступления в некую компьютерную базу, а главред или ведущий редактор номера будут оперативно утверждать их или задавать уточняющие вопросы, опять же по мобильнику или аське?

Почему само совещание нельзя проводить в режиме конференции, обсуждая на нем только то, что не может быть согласовано через базу заявок?

Наконец, зачем заставлять корреспондентов ждать конца планерки, чтобы приступить к написанию текста? Неужели кого-то устраивает этот извращенный режим работы «ждать-догонять», когда корреспонденты два часа тусуются в курилке или раскладывают пасьянсы, затем в следующие два-три часа как безумные рыщут по Интернету, звонят по телефону и набирают текст на компьютере, а затем опять час скучают в курилке, пока текст прочтет и утвердит редактор? То же самое происходит в еженедельниках, только часы надо заменить на дни. Так почему нельзя сгладить эти пики и запрягать корреспондента, когда появилась тема, а не когда закончилась планерка?

Но Бог с нами, с журналистами. А кто подумал о читателе, которому мы предлагаем то, что сами знали сутки или неделю назад? Читатель, можно подумать, не знал?

Мне порой кажется, что журналисты и редакторы изощряются не столько в поиске нового, сколько в умении выдать за новое нечто старое и банальное.

Причем обмануть пытаются не только читателей, но и непосредственное начальство. Наверное, поэтому большинство журналистов, по моим наблюдениям, не читают никаких газет, кроме себя в своей. В крайнем случае – статьи на свою тему в изданиях-конкурентах.

Работа над номером должна напоминать сражение. Да, у нас есть некий предварительный план и набор алгоритмов. Но противник (т.е. действительность) постоянно преподносит сюрпризы, и план позволяет сделать только первый ход. А дальше все согласовывается через оперативную коммуникацию между полководцем (ведущим номера) и командирами подразделений (редакторами отделов). Те, в свою очередь, манипулируют солдатами (корреспондентами).

Войска постоянно перемещаются. Их то бросают в прорыв, когда мы хотим что-то сделать лучше всех, то затыкают дыры, когда на посыпавшиеся события не хватает ни времени, ни людей. Но как до последнего момента никто не знает, чем закончится битва, и где будет новая линия фронта, так до дедлайна не должно быть окончательно известно, каким будет очередной номер.

Читайте также:

Взаимодействие редактора и корреспондента обычно происходит так: корреспондент получает задание, а затем приносит готовый текст. И нередко оказывается, что принесенный текст – это вовсе не то, что хотел и имел в виду редактор. Однако исправить в большинстве случаев уже почти ничего нельзя.

Времени хватает лишь на то, чтобы добрать немного информации да переписать ключевые элементы статьи (заголовочный комплекс, вводку, концовку). Затем статья уходит на полосу, а у редактора остается ощущение, что можно было бы все сделать острее, красивее. И вообще повернуть статью по-другому, потому что часто только после редактирования статьи, когда до дедлайна осталось полчаса, понимаешь, о чем эта статья должна быть.

Дело вовсе не в недостаточной квалификации корреспондента. Просто его сковывает, с одной стороны, редакторская установка, с другой, перегруженность информацией.

И не спасает даже владение жанрами и форматом, потому что первичное структурирование реальности (см. колонку Александра Малютина) всегда крайне сложно.

Никогда не знаешь, как каждая новая единица информации повлияет на весь текст. Малейшее смещение фокуса (очень вероятное при стрессе) приводит к огромным отклонениям на выходе, так как расширяешь не ту новость или передаешь в репортаже не ту эмоцию. А потом все всё видят, но ничего уже нельзя сделать!

Мне кажется, выходом было бы разрушение правила, что корреспондент должен сдавать редактору непременно готовую, законченную статью.

Редактирование следует сделать «возвратным», т.е. состоящим из нескольких циклов «сдача статьи – возврат текста корреспонденту».

Причем во всех циклах, кроме последнего, текст сдается «сырым». В первом цикле это может быть вообще груда неструктурированной информации, во втором – та же груда, но уже структурированной, в третьем – структурированной и более-менее оформленной, в четвертом – чистовик.

Для ежедневной газеты количество циклов можно уменьшить до двух: структурированная информация и затем чистовик. Но в любом случае редактор получает возможность вернуть текст корреспонденту для серьезной доработки в соответствии с вновь открывшимися обстоятельствами и пришедшими в голову (к обеим сторонам) идеями.

В редакционной практике возврат статьи рассматривается как признание ее некондиционной. В нашем же случае это должно стать частью технологии.

Объектами возвратного редактирования могут быть:

И даже жанр, если, к примеру, новость имеет смысл преобразовать в репортаж или развернуть до ньюс-фиче. В любом случае появляется шанс избавиться от стратегических ошибок, если они были допущены. Это как право второй выстрел, если вначале был промах.

Читайте также:

Во многих редакциях (в вашей, дорогой читатель, возможно, все по-другому) журналист начинает разрабатывать тему, когда уже решено об этом писать. Однако чтобы определиться с темой, ее нужно хоть как-то разработать заранее. Возникает замкнутый круг – мы не можем заявлять неразработанную тему, и нет смысла разрабатывать тему, которая потом не превратится в статью.

В результате журналисты либо выискивают (или высасывают из пальца) нечто новое в старом, либо задаются банальными вопросами и находят на них ответы, которые уже давно были найдены.

Журналисты напоминают грибников, которые или ищут грибы вдоль шоссе, где уже все давно вытоптано, или идут наугад в чащу, совершенно не представляя, что за грибы там могут быть.

Метод, с помощью которого можно решить эту проблему, я назвал «второй газетой» или «параллельной газетой». Имеется в виду не выпуск еще одного СМИ для внутреннего пользования, а мониторинг событий безотносительно к тому, будем или не будем мы про них писать. Составление карты леса без утилитарной цели собрать грибы именно сейчас.

Так как все происходящее на свете редакция отследить не может, определяются объекты для мониторинга.

Объекты могут быть трех типов – люди, места и процессы.

К первому типу относится, к примеру, президент. Мы фиксируем и заносим в базу данных все, что он делает – что говорит, с кем встречается, куда ездит, какие документы подписывает. Объект второго типа – суд (Московский городской или Верховный), когда мы фиксируем рассматриваемые там дела. Объект третьего типа – отношения России и Грузии. Здесь мы отмечаем все, что как-то этих отношений касается.

Такие базы данных напоминают сети, которые мы ставим на основных новостных потоках. И рыба в них обязательно попадется. Даже если не крупная (сенсация), то много мелкой (тенденции). То есть темы для статей гарантированно будут, и перед журналистами встанет проблема выбора (писать или не писать, много или мало, сейчас или потом). Эта проблема гораздо лучше, чем проблема дыры на полосе при отсутствии сколь-нибудь достойных новостей у информагентств (которые, к слову, работают отвратительно, просасывая 30-50% значимых событий).

Так у редакции появляется два потока новостей. Один – внешний, для читателей, яркий и сенсационный, второй внутренний, для себя, большей частью скучный и недооформленный, но позволяющий «быть в курсе».

Если у айсберга соотношение надводной и подводной частей, по-моему, один к семи, то здесь соотношение, наверное, будет 1:20-30. То есть КПД внутреннего потока окажется низким, но не запредельным.

Помешать «внутренней газете» могут две вещи – жадность (начальства) и привычка (журналистов). Первое приводит к тому, что в ежедневных газетах корреспонденты часто пишут по две заметки в день, а не одну в два дня, и не имеют времени даже поесть и поспать, не говоря уж о каком-то мониторинге. А второе – это следствие «перекормленности» информацией, когда мозг журналиста автоматически отторгает те сведения, которые нельзя сразу же пустить в дело.

Читайте также:

Редакторы и корреспонденты часто мучаются в поисках тем для статей. На самом деле тем великое множество. Мы ходим по ним, как по траве или асфальту, цепляемся за них, как за ветки в лесу, и никуда от них не денемся, как никуда невозможно деться от песка в песчаную бурю. Если вы не можете найти тему, уйдите из профессии. Журналистика – это не ваше.

Потому что это означает, что вас все устраивает. Точнее, вас может не устраивать зарплата и погода, но вы довольны тем, как устроен мир. А для журналиста это смертельно.

Ведь журналистика рассматривает окружающую действительность исключительно как вариант.

Значит, есть масса других вариантов, которые не осуществились. Что мешает вам писать об этих упущенных возможностях? О том, что могло бы быть, и что на самом деле было, потому что познание прошлого бесконечно.

Не хотите о прошлом – пишите о развилках, на которых мы сейчас находимся. Каждая точка допускает движение в любую из сторон. И вашей журналистской и человеческой жизни не хватит, чтобы разобраться с одним только сегодняшним моментом и всеми его развилками. Или займитесь перепрогнозированием будущего. Оно меняется постоянно, и нет таких законов, которые бы предопределили, что из точки А мы обязательно придем в точку В, и что эта точка В будет именно такой, как мы задумали в точке А.

Есть два режима работы мозга: поиск ответов и поиск вопросов. Оставьте ответы начинающим и займитесь вопросами.

Потому что главный ограничитель свободы слова – это мозги журналистов, нежелание постоянно выяснять, кто мы, где мы и куда мы.

Раньше еще можно было ссылаться на советскую цензуру. Но теперь ее нет, а все прочие цензуры мешают журналисту, как определенная часть тела мешает танцору.

Наконец, наша понятийная картина мира еще более не точна, чем фактологическая. Если о чем-то принято думать каким-то определенным образом, то это принято только потому, что одним оно выгодно, а другим думать попросту лень. Вам тоже лень выполнять свою профессиональную обязанность? И вообще почему вас устраивает та система координат, в которой мы живем? Почему вам хватает тех слов, которыми мы общаемся? Ведь большинство слов еще не придуманы!

Окружающий мир для журналиста – это клубок противоречий, и чем больше противоречий вы видите, тем профессиональнее вы становитесь.

Наоборот, любая гармония должна уничтожаться с такой же яростью, с какой разъяренная собака набрасывается на врага. Это бой не на жизнь, а на смерть. Если не уничтожите в душе гармонию вы, она уничтожит вас, превратит в овощ за редакционным компьютером, как уже превратила многих ваших коллег.

Журналист по своей сути обречен не иметь устойчивой картины мира, постоянно перезагружая свои мозги и удаляя еще вчера казавшиеся правильными файлы. Это жизнь даже не на вокзале с постоянной сменой спутников, а на плоту в бушующем океане. Каждая волна пытается опрокинуть этот плот. И, наверное, его когда-нибудь опрокинут. Масутацу Ояма, создавая Кекушинкай-карате, стремился поставить своих учеников между жизнью и смертью. Журналистика – это помещение человека между мудростью и сумасшествием. Все остальное – не более чем бесконтактная имитация.

Читайте также:

Обычно структуру новостной заметки изображают «перевернутой пирамидой» – треугольником или трапецией с основанием вверху и вершиной или меньшей стороной внизу. Я предлагаю другую схему, которую условно назвал «елочкой». По аналогии с тем, как лыжник влезает в гору или скользит коньковым ходом.

Идея «перевернутой пирамиды» – начинать с самого важного и затем переходить к менее важному. Т.е. предложения должны идти друг за другом по убыванию информации или смысла, как спортсмены после забега располагаются в соответствии с занятыми местами или от брошенного камня расходятся по воде круги.

Но проранжировать все смыслы, одновременно корреспондируя их с сутью новости – задача практически нереальная.

В лучшем случае это применимо для коротких новостных сообщений (5-7 предложений на 20-30 строк), где можно распределить по важности ответы на шесть вопросов (Кто? Что? Где? Когда? Почему? Каким образом?).

При написании же более длинных заметок, как правило, текст разбивают на блоки «информповод», «значение», «подробности», «цитаты», «позиции сторон», «комментарии экспертов», «контекст» и др. Ни о каком следовании «перевернутой пирамиде» в ее классическом смысле речь уже не идет. Разве что принято, к примеру, ставить подробности события ближе к началу, а комментарии экспертов и статистику аналогичных случаев – ближе к концу. Или сами блоки начинают с тезиса, а затем следуют факты или цитаты, на которых основан этот тезис. Получаются миниатюрные «перевернутые пирамиды», которые потом можно сокращать от конца к началу, оставляя тезис с урезанной цитатой в косвенной речи или только тезис либо только урезанную цитату. Но сам текст напоминает уже не большую «перевернутую пирамиду», а ожерелье из маленьких пирамидок вместо бусинок.

Кроме того, «перевернутая пирамида» заставляет втискивать в начало текста все, что кажется важным. В результате начало оказывается перегруженным и трудным для восприятия, а чтение оставшегося текста – бесполезным, так как эта часть содержит только детализацию и аргументацию уже сказанного. Разумеется, есть заметки, в которых интересной информации хватает на весь текст. Но часто, к сожалению, бывает по-другому.

Альтернативную схему, которую я называю «елочкой», еще можно было бы назвать «кочаном капусты». Начинаем с первого шага или с кочерыжки. Это суть новости, сообщение, переданное одним предложением, как будто у нас на большее нет места. Теперь второй шаг или первый капустный лист. Это аспект события, который раскрывает событие в новом свете. Потом будет следующий и следующий аспекты, и так до бесконечности, как до бесконечности можно шагать «елочкой» или наращивать капустный лист. Но можно и остановиться в любом месте, и тогда то, что осталось позади, окажется полноценным текстом.

Для примера разберем сказку «О рыбаке и рыбке», по которой я учу студентов писать новости. Суть события здесь такова: «У разбитого корыта осталась старуха, которую Золотая рыбка сделала царицей, и которая захотела быть еще и владычицей морскою». Теперь первый аспект – причина, побудившая Золотую рыбку угождать старухе. «Выполнять желания старухи Золотая рыбка стала после того, как старик поймал ее и отпустил обратно в море».

Продолжим скольжение: «Первое желание старухи было скромным – новое корыто. Затем желания шли по нарастающей – изба, дворянство, царский титул и, наконец, возможность напрямую управлять Золотой рыбкой. Параллельно ухудшалось отношение старухи к старику, которого вначале старуха обзывала «дурачиной» и «простофилей», потом побила, а потом старика чуть не зарубили старухины стражники. На последнее желание Золотая рыбка отреагировала молча, только море поменяло цвет с синего на черный, и разыгралась буря. Для себя старик не просил у Золотой рыбки ничего. Старик и старуха прожили в землянке 33 года, занимаясь рыболовством и рукоделием. Поймать Золотую рыбку старику удалось с третьего раза, до этого невод дважды приходил с тиной и с травою морскою».

Все предложения – это самостоятельные мини-истории, которые складываются в текст, как капустные листы складываются в качан, оставаясь при этом отдельными листами.

Поэтому плотность текста не снижается от начала к концу, и у читателя остается стимул читать заметку целиком. Более того, каждый новый поворот темы по-другому раскрывает событие, как в детективе решение одной загадки порождает другую. Поэтому «елочка» может сделать написание новостей легким, а чтение – увлекательным.

Читайте также:

Следует ли журналистам делиться друг с другом информацией и контактами ньюсмейкеров? По моим наблюдениям, единых правил не сложилось ни в профессиональном сообществе, ни в редакциях, ни в пулах.

Казалось бы, ответ очевиден. Если у тебя яблоко, и у меня яблоко, от обмена яблоками никто не выиграет. А если мы обменяемся цитатами или мобильниками, у нас будет по две цитаты или по два мобильника. Даже если я поменяю, к примеру, десять депутатских мобильников на один, я все равно окажусь в выигрыше, потому что теперь у меня их будет одиннадцать, а раньше было десять.

В моей нынешней редакции все примерно так и происходит. И я даю контакты, и дают мне. Когда звонят коллеги из других изданий и просят телефон упомянутого в моей статье персонажа, я тоже не отказываю. Например, телефон лидера профсоюза военнослужащих я раздал трем или четырем изданиям, а также одному телеканалу и одной радиостанции. Или пару месяцев назад позвонил корреспондент крупной деловой газеты и попросил проект закона о порнографии, который сочинило министерство культуры, и который министерские чиновники этому корреспонденту давать отказались. Текст я отправил тут же (он у меня был), ведь моя статья о нем уже вышла.

Или на недавнем съезде «Единой России» мне посчастливилось выпросить у делегатов поправки в партийный устав, которые принимались под Путина. Поправками я поделился не только с газетчиками, но даже с агентствами. Зато когда я ленюсь по пятницам ходить на пленарные заседания в Госдуму, цитатами из депутатских выступлений делятся уже со мной. Равно как и репортажи с митингов из-за опоздания я несколько раз писал с чужих слов.

Но когда Верховный суд запрещал партию Лимонова, произошла сцена, от которой мне стало не по себе. Корреспондентка крупной газеты в коридоре суда взяла у партийного адвоката текст их жалобы и стала читать. Я подошел и тоже стал читать. Она заметила это и посмотрела на меня, как будто я сделал что-то очень неприличное. «Это же я попросила!», – раздраженно воскликнула девушка.

Или в моей прошлой редакции я сталкивался с нежеланием многих коллег делиться телефонами даже публичных людей, например, жертв Норд-Оста. «Зачем тебе? Давай, я возьму комментарий. А почему вообще ты об этом пишешь?», – отвечали мне. Координаты норд-остовцев мне дала тогда журналистка из другой газеты, причем дала больше, чем я просил у своих. В других случаях я тоже звонил в чужие издания, и мне тоже, как правило, помогали. Но почему чужие помогают, а свои – нет?

Три года назад мне едва не пришлось драться в думском туалете. Разваливалась фракция «Родина», и депутаты собрались на закрытое заседание. Журналисты стояли в коридоре, и вдруг в коридор вышел и скрылся в туалете депутат Николай Павлов, к слову, сильно пьяный (кто знает – представит). Я и еще один коллега тоже бросились в туалет (женщины-журналистки в мужской туалет входить не решились). А дальше этот коллега минут пять пытался меня выставить, чем позабавил депутата Павлова, и без того бывшего навеселе.

Большую часть из услышанного в туалете я тут же пересказал женщинам, оставшимся снаружи. А вот одна журналистка из президентского пула, как мне рассказывали, оказавшись одна на какой-то интересной встрече, потом на вопросы коллег «Что там было?» отвечала «Ничего не было».

На днях знакомой понадобилось связаться с несколькими крупными бизнесменами. Я посоветовал ей позвонить в один деловой журнал, благо он только что опубликовал очередной рейтинг ста богатейших людей страны, куда в том числе вошли и ее клиенты. Мое предложение знакомую не воодушевило: «Я у них однажды телефон психолога просила. Не дали».

С одной стороны, взаимопомощь, как любое перераспределение, выгодна слабым и невыгодна сильным.

По крайней мере, гораздо более выгодна слабым, чем сильным, которым в случае с информацией она тоже все-таки выгодна. Но, с другой стороны, не зря же умные люди написали в Библии, что не оскудеет рука дающего. И я не раз убеждался, что отдавая что-то ценное (во всех сферах жизни), обязательно взамен получишь что-то еще более ценное.

А может, все дело в психологии? Например, в некоторых коллективах сотрудников специально стравливают друг с другом, чтобы внутренняя конкуренция была сильнее внешней. Считается, что тогда они будут больше крутиться и не будут никого бояться, кроме своего начальника. В то же время есть люди, которые запрограммированы помогать. Проводили эксперимент: в комнате группа людей, и одному якобы становится плохо. «Откройте окно», – просит он, не обращаясь ни к кому конкретно. Но всегда кто-то вскакивал и бежал открывать окно.

Читайте также: